И лицо сменщика. Но неправильное. Покуда оказались под уставшим взором абсолютно расслабленные мышцы, что были нещадно натянуты на пару пальцев, вытягивали кой рот в омерзительную ухмылку.
– Ха-ха-ха, доброго вечера! Вам персональная доставка...
К жути взывали слова отнюдь не сменщика. Не успевший отреагировать и впавший в ступор охранник уже начал приходить в себя, с громким восклицанием на пол падая.
– … свинцовой эвтаназии!
Отрубленная голова отлетела в сторону, а пистолет встал ей на замену, собравшихся людей раскатистым выстрелом оглушая. На такой дистанции и не слишком опытный в стрельбе Дэвид смог попасть в грудь ошарашенному охраннику, – не тому, кто упал, но тому, что и не поднимался. Сдавленный крик разорвал тишину ровно в момент тот, когда под дверью проник в помещение чёрный туман, кой шаг за шагом отстраивал тело владельца. Блеск Акта, и осевший охранник распрощался с головой. Два громких – боле оглушительных, чем стараниями Ливси, – взрыва пороха отправили на объяснительную беседу с родственниками оставшуюся пару. Тишина нависла в тот же момент, когда тяжёлый засов ушёл в сторону, медика внутрь впуская.
– Мне казалось, ты не одобряешь столь неоправданное насилие. – Прокомментировал в достатке строго Монселе.
– Ха-ха-ха, безусловно! Но что же я, ха-ха, буду за врач, что не желает изгонять из тела общества паразитов и облегчать участь душевнобольных!
Улыбчивое лицо в обнажении ряда верхний зубов ровных и белых, как снег, пало на головы, от выстрелов Персиваля взорванные.
– Хотя я бы предпочёл, ха-ха-ха, лоботомию. Это куда гуманней, с точки зрения умерщвления тела и духа.
Не стал спорить Военачальник, и взор золотых глаз устремился вперёд, где слабый дух почти детской мыслеформы отражал свет из души героя. Памятовал о недавнем событии, чтец не был окончательно уверен в безопасности использования «сего взгляда», но раз инструмент оказывался столь эффективным – жаль было к нему не прибегать. Нужно будет лишь подробней изучить вопрос семени солнца в глазу, с опорой на слова Сулочаны. Она упоминала, что чем старательней герой применяет это потустороннее светило, или зародыш оного, в повседневной жизни, тем тоньше становится грань души, что сдерживает иссушающий всё живое свет.
– Она там. Слабая. – Констатировал неюный логист.
Лицо Ливси не изменилось, но в глазах читалось напряжение. Кажется, он сам был не уверен, что с имеющимся инструментом он сможет оказать всю необходимую помощь пострадавшей принцессе. Сердце врачебное мужчины не сможет выдержать такого краха и символа собственной слабости, что будет выжжено горячим клеймом в памяти улыбчивого и жизнерадостного человека.
– Быстрей.
Наёмник и лекарь шагали вровень, как в мнимом состязании на скорость – столь торопливы были шаги, но на бег не срывались. Помещение находилось не столь уж далеко, и дверь запертая снаружи виднелась довольно отчётливо. Поскольку не было времени искать ключи, острая, как бритва, иль только выглядевшая так, рука наёмника без излишней жалости сжала поочерёдно обе петли, – сначала нижнюю, затем – верхнюю. Благом было, что про противовзломные штыри на Садотопе никто не знал, так что дверь резко сменила ориентацию и рухнула, диагональное положение принимая, на пол пыльный, на котором виднелись следы нескольких пар сапог. На голых нарах под нападками нещадного сквозняка лежала девушка – та, кого герою довелось видеть лишь однажды. Ведь Бэд старался, небезуспешно, вести дела за её спиной, дабы не травмировать хрупкий девичий разум тлетворной гнилью этого мира.
ONE PIECE RP ·
[Гранд Лайн, 1 путь]. Садотоп. 3 остров
Дэвид не стал размениваться на лишнее созерцание, едва ли не в один прыжок подскочил к девушке, не выглядевшей здраво, в лёгком ночном платьице. Украдена прямиком из кровати.
– Ха-ха-ха, посмотрим. Дыхание сбитое, прекрасно, пульс слабый, замечательно. Глаза… Ха-ха, Персиваль, свет не соизволите подать?
Герой не приближался, дабы не мешаться и позволить Дэвиду творить его собственную магию по поддержанию жизни в здравом состоянии. Куда больше привлекали внимание пунктирные линии, что были выведены по оголённым частям тела принцессы. Продолжались ли те уже под одеждой, наёмник не знал. И не хотел знать. Желание обрушить весь гнев праведный на виновника торжества переполняло чашу терпения. Как и желание чего-то выпить. Но бедой было то, что Монселе не взял с собой на задание ни одной бутылки с алкоголем. Частично и потому, что желал находиться в сознании полностью трезвом, задание исполняя. Но ведь всё равно желание было, и отрицать то не имело смысла.
Достал из кармана пальто коробок спичек с тёркой и небольшую свечу, Военачальник передал их врачу, который незамедлительно поджёг осветительный инструмент. Мягкий и робкий свет дрожащий заполнил темноту, не в силах разорвать оную полностью. Но на то и не было нужды. Аккуратно пальцы Дэвида раскрыли веки одного из глаз, кой беспорядочно дёргался в случайных направлениях, а зрачки лихорадочно то сужались, то, наоборот, расширялись.
– Ха-ха, да, замечательно, просто великолепно. Характерный нистагм.
– Хватит сыпать медицинскими терминами. Что с ней.
Взвинченный седой стрелок уже был в нетерпении узнать, что же с девушкой имело место быть.
– Ха-ха-ха, не изволь беспокоиться! У принцессы Зенко налицо все признаки спутанности сознания. Она не спит, ха-ха, но пребывает в болезненном бреду. Она не в силах контролировать движения и конечности. Это прямое следствие тяжёлой интоксикации. Полагаю, ха-ха-ха, что Фекх опоил чем-то это юное сознание. Возможно, не смертельный яд или, ха-ха, наркотические вещества. Точнее пока сказать сложно!
– А штрихи?
– О, это как раз очень просто. Это намеченные линии, по которым, ха-ха, будет проще всего сдирать с человека кожу, ха-ха-ха!
– Пожалуй, лучше их будет стереть перед тем, как вернуть девчонку Батто. И без тебя. Не дай Боги, ты будешь смеяться, когда буду докладывать. – Ровно прокомментировал Персиваль.
– Ха-ха-ха, не осуждаю за подобное, ха-ха, суждение!
Дэвид беглый анализ состояния девушки провёл и свечу в сторону отставил, постарался оную прочно поставить на каменный пол в надежде, что пыль в помещении имеет небиологическое происхождение и не вспыхнет по случайности от случайного контакта с огнём. Раскрыл доктор медицинскую сумку, в которой было больше хирургических приспособлений, чем фармацевтических препаратов, на случай если бы Зенко пришлось штопать на месте. Так вдумчиво улыбающийся Дэвид и извлёк шприц, несколько баночек опосля проверки в свете свечи бирок.
– Транспортировать беднягу, ха-ха, в таком состоянии не рекомендую. Я пока проведу детоксикацию, ха-ха-ха, чтобы снять худшие симптомы опьянения. Но это займёт какое-то время. – Объяснил мужчина.
– Хорошо. Тогда полагаюсь на тебя, Дэвид.
Старался не мешать наёмник действиям врача, и голова Персиваля отделилась от тела, подлетела к свече на тонкой нити из чёрного газа, покуда удерживала сигарету в зубах, что кончиком самым занималась от хрупкого пламени.
– Я бы попросил, ха-ха-ха, не курить когда я занимаюсь пациентом!
– Я надолго не задержусь. – Чрез стиснутые зубы заверил Военачальник.
– Ха-ха, и куда ты?
– Разберусь с похитителем. Он здесь. И больше он эти стены не покинет.
– Ха-ха-ха, посмотрим. Дыхание сбитое, прекрасно, пульс слабый, замечательно. Глаза… Ха-ха, Персиваль, свет не соизволите подать?
Герой не приближался, дабы не мешаться и позволить Дэвиду творить его собственную магию по поддержанию жизни в здравом состоянии. Куда больше привлекали внимание пунктирные линии, что были выведены по оголённым частям тела принцессы. Продолжались ли те уже под одеждой, наёмник не знал. И не хотел знать. Желание обрушить весь гнев праведный на виновника торжества переполняло чашу терпения. Как и желание чего-то выпить. Но бедой было то, что Монселе не взял с собой на задание ни одной бутылки с алкоголем. Частично и потому, что желал находиться в сознании полностью трезвом, задание исполняя. Но ведь всё равно желание было, и отрицать то не имело смысла.
Достал из кармана пальто коробок спичек с тёркой и небольшую свечу, Военачальник передал их врачу, который незамедлительно поджёг осветительный инструмент. Мягкий и робкий свет дрожащий заполнил темноту, не в силах разорвать оную полностью. Но на то и не было нужды. Аккуратно пальцы Дэвида раскрыли веки одного из глаз, кой беспорядочно дёргался в случайных направлениях, а зрачки лихорадочно то сужались, то, наоборот, расширялись.
– Ха-ха, да, замечательно, просто великолепно. Характерный нистагм.
– Хватит сыпать медицинскими терминами. Что с ней.
Взвинченный седой стрелок уже был в нетерпении узнать, что же с девушкой имело место быть.
– Ха-ха-ха, не изволь беспокоиться! У принцессы Зенко налицо все признаки спутанности сознания. Она не спит, ха-ха, но пребывает в болезненном бреду. Она не в силах контролировать движения и конечности. Это прямое следствие тяжёлой интоксикации. Полагаю, ха-ха-ха, что Фекх опоил чем-то это юное сознание. Возможно, не смертельный яд или, ха-ха, наркотические вещества. Точнее пока сказать сложно!
– А штрихи?
– О, это как раз очень просто. Это намеченные линии, по которым, ха-ха, будет проще всего сдирать с человека кожу, ха-ха-ха!
– Пожалуй, лучше их будет стереть перед тем, как вернуть девчонку Батто. И без тебя. Не дай Боги, ты будешь смеяться, когда буду докладывать. – Ровно прокомментировал Персиваль.
– Ха-ха-ха, не осуждаю за подобное, ха-ха, суждение!
Дэвид беглый анализ состояния девушки провёл и свечу в сторону отставил, постарался оную прочно поставить на каменный пол в надежде, что пыль в помещении имеет небиологическое происхождение и не вспыхнет по случайности от случайного контакта с огнём. Раскрыл доктор медицинскую сумку, в которой было больше хирургических приспособлений, чем фармацевтических препаратов, на случай если бы Зенко пришлось штопать на месте. Так вдумчиво улыбающийся Дэвид и извлёк шприц, несколько баночек опосля проверки в свете свечи бирок.
– Транспортировать беднягу, ха-ха, в таком состоянии не рекомендую. Я пока проведу детоксикацию, ха-ха-ха, чтобы снять худшие симптомы опьянения. Но это займёт какое-то время. – Объяснил мужчина.
– Хорошо. Тогда полагаюсь на тебя, Дэвид.
Старался не мешать наёмник действиям врача, и голова Персиваля отделилась от тела, подлетела к свече на тонкой нити из чёрного газа, покуда удерживала сигарету в зубах, что кончиком самым занималась от хрупкого пламени.
– Я бы попросил, ха-ха-ха, не курить когда я занимаюсь пациентом!
– Я надолго не задержусь. – Чрез стиснутые зубы заверил Военачальник.
– Ха-ха, и куда ты?
– Разберусь с похитителем. Он здесь. И больше он эти стены не покинет.
Среднее задание [A++].
Глубокие и неприветливые поверхности безмолвными были в мрачности своей, частью которой выступали и старые следы былой истории, что имела место происходить в этих глухих застенках. Едва ли не каждый камень восклицал, в какофонию человеческих криков сливался. Если дворец королевы, что старательно приводился в порядок под надзором Батто, был лишь только лицом боли, то старая горная тюрьма была истинным очагом самых жестоких и кровавых пыток. Местом, где кровь не проливалась, поскольку она уже давно впиталась в каменный пол, становясь его частью.
Без регулярного надзора влага постепенно скапливалась в ходах и коридорах выдолбленных в скале, полных продуманных вентиляционных отдушин, которые спроектированы были образом тем, что работали сами по себе. Не слишком старательно, ведь в конечном итоге воздух всё равно стал затхлым и сырым. Но дышать было вполне можно и не обременённому силой дьявольского фрукта человеку, спустившемуся на подобную глубину.
Золотые глаза старательно вглядывались в густую темноту, что казалось, никакой источник света не сможет острым лезвием фотонов прорезать столь плотный занавес. Но ощущение было частично обманчивым, ведь перед глазами продолжал светиться слабый уголёк на кончике тающей сигареты. Стук сапог подошв звенел и отражался от влажных стен, будто колокольный звон не меньше чем кафедрального собора, гнетущую тишину разбавляя, или лишь усугубляя. Но не была она столь уж кошмарна, как и сенсорная депривация в целом, для наёмника, ведь глаза цеплялись за яркую мыслеформу возможно самого ненавистного человека на всём острове. Мужчины, что в стремлении развить культ людских страданий Садотопа до небывалых высот был готов уничтожить всех и каждого. Того, кто имел намерение причинить вред множеству непричастных персон, что и не подозревали о его намерениях. Герой не был ханжой в той мере, чтобы упрекать кого-то в жестокости. Персиваль не мог бы дать точную оценку тому количеству людей, чья смерть принесла горе. Не смог бы сказать, сколько слёз осталось за его спиной, на всхлипы от коих он предпочитал не оборачиваться. Но в том не было зверского упоения самим фактом чужих страданий. Фекх же был совсем иным фруктом этого сада. Он упивался болью чужой, и не исключено что своей тоже. Смаковал каждую ноту охрипшего голоса жертвы. Художник боли, по случайности нелепо оказавшийся вне прицела новой власти острова. Слишком скользкий, хитрый и умеющий маскировать истинные мотивы даже в мыслях. Он был едва ли не эталонным убийцей.
Быть может, что именно герою нашему так справедливо выпала честь воздать ему по заслугам, когда одно зло уничтожает другое. Хотя чести ради, Монселе себя злом всё же не считал, как, впрочем, и пацифистом или моралистом. Человеком, что отчаянно борется за свою жизнь, душу и свободу – сколько угодно. Но для некоторых людей он действительно стал этим самым злом. И то лишь подтверждало старый постулат, что гласил – чья-то идиллия всегда будет чьим-то адом.
И этот самый ад герой сейчас намеревался обрушить на голову человека, кого мог бы без зазрений совести назвать личным врагом. А акт насилия в отношении его – вендеттой.
– Мои аплодисменты, Персиваль – Голос пронёсся по всем коридорам одновременно, покуда петлял по запутанному лабиринту ходов меж камер и пыточных – Я ожидал, что Бэд явится разделаться со мной лично. Но этому щенку, по всей видимости, не хватило смелости спасти из моих нежных рук даже собственную сестру. Очень печально, я был о нём лучшего мнения. Полагаю, что моё столь очевидное послание так же нашёл не он.
Глубокие и неприветливые поверхности безмолвными были в мрачности своей, частью которой выступали и старые следы былой истории, что имела место происходить в этих глухих застенках. Едва ли не каждый камень восклицал, в какофонию человеческих криков сливался. Если дворец королевы, что старательно приводился в порядок под надзором Батто, был лишь только лицом боли, то старая горная тюрьма была истинным очагом самых жестоких и кровавых пыток. Местом, где кровь не проливалась, поскольку она уже давно впиталась в каменный пол, становясь его частью.
Без регулярного надзора влага постепенно скапливалась в ходах и коридорах выдолбленных в скале, полных продуманных вентиляционных отдушин, которые спроектированы были образом тем, что работали сами по себе. Не слишком старательно, ведь в конечном итоге воздух всё равно стал затхлым и сырым. Но дышать было вполне можно и не обременённому силой дьявольского фрукта человеку, спустившемуся на подобную глубину.
Золотые глаза старательно вглядывались в густую темноту, что казалось, никакой источник света не сможет острым лезвием фотонов прорезать столь плотный занавес. Но ощущение было частично обманчивым, ведь перед глазами продолжал светиться слабый уголёк на кончике тающей сигареты. Стук сапог подошв звенел и отражался от влажных стен, будто колокольный звон не меньше чем кафедрального собора, гнетущую тишину разбавляя, или лишь усугубляя. Но не была она столь уж кошмарна, как и сенсорная депривация в целом, для наёмника, ведь глаза цеплялись за яркую мыслеформу возможно самого ненавистного человека на всём острове. Мужчины, что в стремлении развить культ людских страданий Садотопа до небывалых высот был готов уничтожить всех и каждого. Того, кто имел намерение причинить вред множеству непричастных персон, что и не подозревали о его намерениях. Герой не был ханжой в той мере, чтобы упрекать кого-то в жестокости. Персиваль не мог бы дать точную оценку тому количеству людей, чья смерть принесла горе. Не смог бы сказать, сколько слёз осталось за его спиной, на всхлипы от коих он предпочитал не оборачиваться. Но в том не было зверского упоения самим фактом чужих страданий. Фекх же был совсем иным фруктом этого сада. Он упивался болью чужой, и не исключено что своей тоже. Смаковал каждую ноту охрипшего голоса жертвы. Художник боли, по случайности нелепо оказавшийся вне прицела новой власти острова. Слишком скользкий, хитрый и умеющий маскировать истинные мотивы даже в мыслях. Он был едва ли не эталонным убийцей.
Быть может, что именно герою нашему так справедливо выпала честь воздать ему по заслугам, когда одно зло уничтожает другое. Хотя чести ради, Монселе себя злом всё же не считал, как, впрочем, и пацифистом или моралистом. Человеком, что отчаянно борется за свою жизнь, душу и свободу – сколько угодно. Но для некоторых людей он действительно стал этим самым злом. И то лишь подтверждало старый постулат, что гласил – чья-то идиллия всегда будет чьим-то адом.
И этот самый ад герой сейчас намеревался обрушить на голову человека, кого мог бы без зазрений совести назвать личным врагом. А акт насилия в отношении его – вендеттой.
– Мои аплодисменты, Персиваль – Голос пронёсся по всем коридорам одновременно, покуда петлял по запутанному лабиринту ходов меж камер и пыточных – Я ожидал, что Бэд явится разделаться со мной лично. Но этому щенку, по всей видимости, не хватило смелости спасти из моих нежных рук даже собственную сестру. Очень печально, я был о нём лучшего мнения. Полагаю, что моё столь очевидное послание так же нашёл не он.
Монселе не отвечал, да продолжал упорно шагать и продвигаться всё глубже в разверстую пасть хищного подземелья, или подгорья. И когда приветствие прокатилось дальше, лишь слабым эхом о сказанных словах напоминая.
– Молчишь. Хорошо. Тебе идёт, стоит сказать. Этот стальной взгляд, уверенный образ, хмурое лицо. Ты бы стал прекрасным камнем в короне острова. Но по такой нелепой случайности мы, два человека, что наслаждаются чужими смертями, вынуждены быть противниками. Тебе так мил этот сосунок-король? Ты спрашивал его, как именно он стал королём?
Решительные шаги продолжали чеканить шаги, интуитивно ощущая движения слабые в среде газовой, позволяя определять, где находятся стены, а где – путь дальше.
– Нет? Так он не слишком-то отличался от нас, знаешь ли. Молодой и дерзкий юноша, что связался с пиратской командой под началом рыболюда. Такие правильные, такие возвышенные. Но всё ещё пираты. Люди вне закона. Те, кто не оборачиваются на причинённые разрушения и под радостные крики продолжают нести с собой лишь хаос неопределённости. Именно такие «хорошие парни» и усадили нашего всеми любимого Батто на престол. Уж не это ли являлось столь ненавистной тебе революцией? Сменой режима? Сломом традиций. Полным искажением прошлого, которое теперь люди старательно заметают под ковёр.
До ушей Седой гончей, окромя слов Фекха, доносились мерные капающие звуки, когда откуда-то сверху сюда спускалась тонкая струйка воды. Иль же от сырости в особо глубокой части казематов стало столь влажно, что на потолке стали формироваться капли, падающие вниз. Детальней сказать было невозможно, даже с газовым чутьём. А мыслеформа садиста тем временем становилась всё ближе и отчётливей.
– Да… Тебе, как наёмнику, чужды подобные суждения. Ты выполняешь работу для тех, кто платит. И мы тебе платили ведь, Монселе. Никудышный всё же из тебя получился наёмник. Без чести. Без моральных принципов. Без чуткого отношения к профессиональной этике. Знаешь, я с превеликим удовольствием вырежу твои глаза. Особенно, если они всё ещё смогут становиться золотыми. Это такая экзотика. Я хочу себе эти глаза. Или заберу всю голову? Хотя, пожалуй, что всё же нет.
За проёмом, где дверь, или вернее решётка её заменяющая, в камеру что открыта была настежь, показались светлые пятна от двух фонарей, погружавших силуэт Фекха в сумрак, едва проглядывающийся взором. Основной же светлый «зайчик-переросток» концентрировался в центре просторного помещения, уставленного различными орудиями пыток, а затхлый запах самого воздуха смешивался с нотками всё ещё исторгающей миазмы запёкшейся крови, превращённой влагой в липкий и скользкий кисель.
– Давно не виделись, Персиваль. Как жизнь наёмника? – ухмылка на лице художника контрастировала белизной с окружающим полумраком – Король Батто уже дал команду фас?
– Заткни свою пасть, Фекх – Лезвие Акта мягко выскользнуло из ножен, пока Список вынырнул из кобуры на бедре, принося большую лёгкость движениям, ведь вес его был внушителен – Твоя игра закончится здесь и сейчас.
– Возможно, ты и прав. Это был бы самый логичный исход из всех возможных. Старый Садотоп умрёт с последним истинным сыном его… – мечтательный голос и задумчивый взгляд были не в силах спрятаться в редкой темноте – Но, я не собираюсь становиться жертвенным агнцем на заклание, во имя «правильной» морали. Каждому из нас придётся отстаивать собственные идеалы и доказать, кто прав.
С шуршанием ткани Фекх поднялся со стула, на котором сидел, от чего идеально подогнанный сюртук из окрашенной кожи очерчивал силуэт обманчиво стройного противника.
– Молчишь. Хорошо. Тебе идёт, стоит сказать. Этот стальной взгляд, уверенный образ, хмурое лицо. Ты бы стал прекрасным камнем в короне острова. Но по такой нелепой случайности мы, два человека, что наслаждаются чужими смертями, вынуждены быть противниками. Тебе так мил этот сосунок-король? Ты спрашивал его, как именно он стал королём?
Решительные шаги продолжали чеканить шаги, интуитивно ощущая движения слабые в среде газовой, позволяя определять, где находятся стены, а где – путь дальше.
– Нет? Так он не слишком-то отличался от нас, знаешь ли. Молодой и дерзкий юноша, что связался с пиратской командой под началом рыболюда. Такие правильные, такие возвышенные. Но всё ещё пираты. Люди вне закона. Те, кто не оборачиваются на причинённые разрушения и под радостные крики продолжают нести с собой лишь хаос неопределённости. Именно такие «хорошие парни» и усадили нашего всеми любимого Батто на престол. Уж не это ли являлось столь ненавистной тебе революцией? Сменой режима? Сломом традиций. Полным искажением прошлого, которое теперь люди старательно заметают под ковёр.
До ушей Седой гончей, окромя слов Фекха, доносились мерные капающие звуки, когда откуда-то сверху сюда спускалась тонкая струйка воды. Иль же от сырости в особо глубокой части казематов стало столь влажно, что на потолке стали формироваться капли, падающие вниз. Детальней сказать было невозможно, даже с газовым чутьём. А мыслеформа садиста тем временем становилась всё ближе и отчётливей.
– Да… Тебе, как наёмнику, чужды подобные суждения. Ты выполняешь работу для тех, кто платит. И мы тебе платили ведь, Монселе. Никудышный всё же из тебя получился наёмник. Без чести. Без моральных принципов. Без чуткого отношения к профессиональной этике. Знаешь, я с превеликим удовольствием вырежу твои глаза. Особенно, если они всё ещё смогут становиться золотыми. Это такая экзотика. Я хочу себе эти глаза. Или заберу всю голову? Хотя, пожалуй, что всё же нет.
За проёмом, где дверь, или вернее решётка её заменяющая, в камеру что открыта была настежь, показались светлые пятна от двух фонарей, погружавших силуэт Фекха в сумрак, едва проглядывающийся взором. Основной же светлый «зайчик-переросток» концентрировался в центре просторного помещения, уставленного различными орудиями пыток, а затхлый запах самого воздуха смешивался с нотками всё ещё исторгающей миазмы запёкшейся крови, превращённой влагой в липкий и скользкий кисель.
– Давно не виделись, Персиваль. Как жизнь наёмника? – ухмылка на лице художника контрастировала белизной с окружающим полумраком – Король Батто уже дал команду фас?
– Заткни свою пасть, Фекх – Лезвие Акта мягко выскользнуло из ножен, пока Список вынырнул из кобуры на бедре, принося большую лёгкость движениям, ведь вес его был внушителен – Твоя игра закончится здесь и сейчас.
– Возможно, ты и прав. Это был бы самый логичный исход из всех возможных. Старый Садотоп умрёт с последним истинным сыном его… – мечтательный голос и задумчивый взгляд были не в силах спрятаться в редкой темноте – Но, я не собираюсь становиться жертвенным агнцем на заклание, во имя «правильной» морали. Каждому из нас придётся отстаивать собственные идеалы и доказать, кто прав.
С шуршанием ткани Фекх поднялся со стула, на котором сидел, от чего идеально подогнанный сюртук из окрашенной кожи очерчивал силуэт обманчиво стройного противника.
А в темноте, будто обещание мимолётное, сверкнула сталь кортика с костяной рукоятью.
В ответ на подготовку противника, Монселе встал в боевую стойку, готовясь к стремительному рывку, дабы сойтись в контактном поединке. Развоплотившись в газ и вынуждая воздух пред собой расступиться, наёмник будто оседлал накатывающий поток газовой смеси, что устремилась заполнить пустоту образовавшуюся, и подхватывающую невесомое тело героя. Расстояние стремительно сокращалось, лишь золотые глаза и полугазовое лицо оставались в видимом спектре, высвечивая поверхностные мысли и намерения цели.
Щелчок.
Слишком поздно было останавливаться, слишком изворотливым был угорь с ножом. В газ окружающий стремительно ворвалось нечто новое, что незамедлительно стало смешиваться и заполнять свободное пространство пыточной камеры, приглушая свет от фонарей и погружая мир в более густой слой темноты. Судорожный кашель добрался до тела наёмника, что оказалось вновь собранным воедино из облака чёрного газа, вынуждая опасть на пол в бессилии и отчаянной попытке встать.
– Ты же не был столь наивен, что подумал, будто я приму игру на твоём поле?
Маниакальный смех ворвался в уши наёмника, заполняя и без того тесную коробку черепа, и будто выталкивала конструктивное суждение.
– Моя королева особенно любила смотреть за отчаянием в глазах людей, что дерзнули покуситься на сверхчеловеческие способности, вкусив плоти дьявольского фрукта.
Медленные шаги чеканили стук о каменный пол, перемежаясь с мягким хлюпаньем влажной поверхности, когда ощутивший триумф Художник боли уподобился коршуну, что кружил над умирающим зверем.
– Вы невероятно просты в понимании мира. Привыкая к такой силе, вы уже не представляете своей жизни без неё. Привыкаете полагаться на личное превосходство над простыми смертными. Это делает вас, особенно обладателей силы логии, уязвимыми. Столько возможностей. А отрезать эту пуповину, и вы уже валяетесь в грязи.
С кряхтением, но с силой имеющейся в теле всё ещё, Персиваль заставил себя подняться на ноги, да терял последние крохи осмысленного существования и позволял разуму спуститься на более низкий уровень функционирования. Дикий. Агрессивный.
Но холод стали ужалил тело, принёс с собой стреляющую боль и физическое страдание, в область поясницы. От нового чувства герой зарычал, зубы стискивая. Удар наносился с таким уровнем лёгкости, знания и навыка, что был присущ лишь тем, кто относился к ремеслу пытки и причинения страданий со всей возможной для человека страстью. Резко разворачиваясь, герой рассёк воздух и ощутил, как стал будто слепым, не имея пред собой явственной картины газового чувства. Приходилось полагаться только на выработанные рефлексы и навыки. Которых, возможно, сейчас бы не хватило.
Клинок из тела наёмника извлекая, и открывая широкую магистраль для ручейка из карминовой жидкости телесной, что незамедлительно пропитала рубашку вокруг места удара, Фекх отскочил с грацией кошки от предсказуемого удара, и лишь завихрение воздуха стало результатом скольжения лезвия из бомбсидиума в пространстве. От инерции удара герой пошатнулся, лишь на мгновение раскрылся, но и того было достаточно. Образ ликующих глаз возник пред наёмником, и улыбка человека, что счастлив был, будто ребёнок. Выстрел оглушил самого наёмника громогласным раскатом, когда пуля со свистом вырвалась из ствола Списка, но нашла целью своей лишь камень, из которого был отколот незамедлительно кусок породы существенный, обращая окружающий в крошку, и пуля погрузилась на дюжину сантиметров вглубь скальной породы, там навсегда застревая.
– Упс, почти попал. Извини, дорогой гость. Я позволил себе увлечься нашим танцем.
В ответ на подготовку противника, Монселе встал в боевую стойку, готовясь к стремительному рывку, дабы сойтись в контактном поединке. Развоплотившись в газ и вынуждая воздух пред собой расступиться, наёмник будто оседлал накатывающий поток газовой смеси, что устремилась заполнить пустоту образовавшуюся, и подхватывающую невесомое тело героя. Расстояние стремительно сокращалось, лишь золотые глаза и полугазовое лицо оставались в видимом спектре, высвечивая поверхностные мысли и намерения цели.
Щелчок.
Слишком поздно было останавливаться, слишком изворотливым был угорь с ножом. В газ окружающий стремительно ворвалось нечто новое, что незамедлительно стало смешиваться и заполнять свободное пространство пыточной камеры, приглушая свет от фонарей и погружая мир в более густой слой темноты. Судорожный кашель добрался до тела наёмника, что оказалось вновь собранным воедино из облака чёрного газа, вынуждая опасть на пол в бессилии и отчаянной попытке встать.
– Ты же не был столь наивен, что подумал, будто я приму игру на твоём поле?
Маниакальный смех ворвался в уши наёмника, заполняя и без того тесную коробку черепа, и будто выталкивала конструктивное суждение.
– Моя королева особенно любила смотреть за отчаянием в глазах людей, что дерзнули покуситься на сверхчеловеческие способности, вкусив плоти дьявольского фрукта.
Медленные шаги чеканили стук о каменный пол, перемежаясь с мягким хлюпаньем влажной поверхности, когда ощутивший триумф Художник боли уподобился коршуну, что кружил над умирающим зверем.
– Вы невероятно просты в понимании мира. Привыкая к такой силе, вы уже не представляете своей жизни без неё. Привыкаете полагаться на личное превосходство над простыми смертными. Это делает вас, особенно обладателей силы логии, уязвимыми. Столько возможностей. А отрезать эту пуповину, и вы уже валяетесь в грязи.
С кряхтением, но с силой имеющейся в теле всё ещё, Персиваль заставил себя подняться на ноги, да терял последние крохи осмысленного существования и позволял разуму спуститься на более низкий уровень функционирования. Дикий. Агрессивный.
Но холод стали ужалил тело, принёс с собой стреляющую боль и физическое страдание, в область поясницы. От нового чувства герой зарычал, зубы стискивая. Удар наносился с таким уровнем лёгкости, знания и навыка, что был присущ лишь тем, кто относился к ремеслу пытки и причинения страданий со всей возможной для человека страстью. Резко разворачиваясь, герой рассёк воздух и ощутил, как стал будто слепым, не имея пред собой явственной картины газового чувства. Приходилось полагаться только на выработанные рефлексы и навыки. Которых, возможно, сейчас бы не хватило.
Клинок из тела наёмника извлекая, и открывая широкую магистраль для ручейка из карминовой жидкости телесной, что незамедлительно пропитала рубашку вокруг места удара, Фекх отскочил с грацией кошки от предсказуемого удара, и лишь завихрение воздуха стало результатом скольжения лезвия из бомбсидиума в пространстве. От инерции удара герой пошатнулся, лишь на мгновение раскрылся, но и того было достаточно. Образ ликующих глаз возник пред наёмником, и улыбка человека, что счастлив был, будто ребёнок. Выстрел оглушил самого наёмника громогласным раскатом, когда пуля со свистом вырвалась из ствола Списка, но нашла целью своей лишь камень, из которого был отколот незамедлительно кусок породы существенный, обращая окружающий в крошку, и пуля погрузилась на дюжину сантиметров вглубь скальной породы, там навсегда застревая.
– Упс, почти попал. Извини, дорогой гость. Я позволил себе увлечься нашим танцем.
Густой туман из мелкодисперсной взвеси лишающего сил материала застилал глаза, в ушах пульсировала кровь, и боль в ране вторила тому барабанному ритму.
– Сколь изысканный звук. Твоё сердце так отчаянно бьётся, столь задорный ритм, будто можно под него сплясать чечётку.
Череда равномерных хлопков донеслась до героя, что звучала, будто, с каждой из возможных сторон. Но то была лишь слуховая иллюзия, ведь образ мыслеформы стоял пред златыми глазами. Такая ровная и спокойная, будто водная гладь на поверхности озера. И столь же старательно эта гладь прятала истинные намерения оппонента, что сравнимо было с попыткой чтения сложного текста на неизвестном языке. Там оно было. Но что именно – сказать возможности не представлялось.
Список проследил путь юркого человека, изрыгнув очередной выстрел, который Фекх так же мастерски избежал, покуда отскочил в миг тот же, что и сноп огня вырвался из щедрого жерла ствола.
– Уже второй! Ты такой нетерпеливый, Персиваль. А количество ошибок уже начинает стремительно сокращаться. Какая неловкость, не так ли? Я не могу подойти и не получить твою пулю. Но и ты не можешь в меня попасть, пока я так близко, но так далеко. Нужно что-то менять, верно? Давай, напряги извилины. Я не хочу, чтобы бой с именитым Персивалем Монселе дался мне столь легко.
Мог ли наёмник осмыслить полностью сказанное, – мог. И даже понимал. Но не позволял увести рассуждения собственные в русло то, какого добивался Фекх. Глаза продолжали следить за нескончаемым танцем садиста, выискивая удобную возможность для атаки. Но силуэт тот и мыслеформа его будто расплывалась, готовая уйти в нужном направлении, которое будет избранно в момент тот же, когда наёмник сделает свой ход. Время играло на руку противника. И оно же стремительно утекало сквозь пальцы, будто высохший речной песок. Зыбкий и обтёсанный за долгие годы водной стихией нескончаемого потока. Если противник столь быстрый, сковать его было первоочередной целью. Но как, если боль в спине мешала свободному перемещению и сделала героя слишком медлительным. Материал в воздухе не позволял воспользоваться силой фрукта и сдавливал лёгкие от чужеродной породы.
Сделал глубокий вдох, будто уже смирившись хотя бы с одним обременением, герой попытался утихомирить сердце. Чего предательский газ не мог отнять – так это золотых глаз, силы Бьёде и личного мастерства. Разрушительная энергия потекла мелкими дозами по крови, устремляясь к ране и убивая боль, припекая рану, останавливая кровь. Хотя тело всё так же тяжело откликалось и скорее выдавливало, из каждой команды мозга, стремительный рывок, словно условные звенья мнимой цепи разрывая. Но лёгкости само отрицание ранения определённо добавило.
– Да… Давай… Борись. Всего один маленький укол, что он для тебя значит?
– Ровным счётом – ничего! – утвердительно шепнул Военачальник.
Монселе будто переключил тумблер, срываясь в стремительное движение. Список прогремел дважды, но не в направлении цели своей. Первый выстрел, а за ним, ещё до того как пуля успела удариться в стену, второй, и за ним столь же стремительный натиск. Персиваль осознавал, что цель его не так проста, как на первый взгляд могло показаться, и что Фекх узнаёт о намерениях даже раньше, чем герой успевал их домыслить, продолжая укрывать собственные цели в глубоком подсознании. И Художник видел замысел, будто тот был написан на белоснежной бумаге самыми густыми чернилами. Но многое ли то решает.
– Сколь изысканный звук. Твоё сердце так отчаянно бьётся, столь задорный ритм, будто можно под него сплясать чечётку.
Череда равномерных хлопков донеслась до героя, что звучала, будто, с каждой из возможных сторон. Но то была лишь слуховая иллюзия, ведь образ мыслеформы стоял пред златыми глазами. Такая ровная и спокойная, будто водная гладь на поверхности озера. И столь же старательно эта гладь прятала истинные намерения оппонента, что сравнимо было с попыткой чтения сложного текста на неизвестном языке. Там оно было. Но что именно – сказать возможности не представлялось.
Список проследил путь юркого человека, изрыгнув очередной выстрел, который Фекх так же мастерски избежал, покуда отскочил в миг тот же, что и сноп огня вырвался из щедрого жерла ствола.
– Уже второй! Ты такой нетерпеливый, Персиваль. А количество ошибок уже начинает стремительно сокращаться. Какая неловкость, не так ли? Я не могу подойти и не получить твою пулю. Но и ты не можешь в меня попасть, пока я так близко, но так далеко. Нужно что-то менять, верно? Давай, напряги извилины. Я не хочу, чтобы бой с именитым Персивалем Монселе дался мне столь легко.
Мог ли наёмник осмыслить полностью сказанное, – мог. И даже понимал. Но не позволял увести рассуждения собственные в русло то, какого добивался Фекх. Глаза продолжали следить за нескончаемым танцем садиста, выискивая удобную возможность для атаки. Но силуэт тот и мыслеформа его будто расплывалась, готовая уйти в нужном направлении, которое будет избранно в момент тот же, когда наёмник сделает свой ход. Время играло на руку противника. И оно же стремительно утекало сквозь пальцы, будто высохший речной песок. Зыбкий и обтёсанный за долгие годы водной стихией нескончаемого потока. Если противник столь быстрый, сковать его было первоочередной целью. Но как, если боль в спине мешала свободному перемещению и сделала героя слишком медлительным. Материал в воздухе не позволял воспользоваться силой фрукта и сдавливал лёгкие от чужеродной породы.
Сделал глубокий вдох, будто уже смирившись хотя бы с одним обременением, герой попытался утихомирить сердце. Чего предательский газ не мог отнять – так это золотых глаз, силы Бьёде и личного мастерства. Разрушительная энергия потекла мелкими дозами по крови, устремляясь к ране и убивая боль, припекая рану, останавливая кровь. Хотя тело всё так же тяжело откликалось и скорее выдавливало, из каждой команды мозга, стремительный рывок, словно условные звенья мнимой цепи разрывая. Но лёгкости само отрицание ранения определённо добавило.
– Да… Давай… Борись. Всего один маленький укол, что он для тебя значит?
– Ровным счётом – ничего! – утвердительно шепнул Военачальник.
Монселе будто переключил тумблер, срываясь в стремительное движение. Список прогремел дважды, но не в направлении цели своей. Первый выстрел, а за ним, ещё до того как пуля успела удариться в стену, второй, и за ним столь же стремительный натиск. Персиваль осознавал, что цель его не так проста, как на первый взгляд могло показаться, и что Фекх узнаёт о намерениях даже раньше, чем герой успевал их домыслить, продолжая укрывать собственные цели в глубоком подсознании. И Художник видел замысел, будто тот был написан на белоснежной бумаге самыми густыми чернилами. Но многое ли то решает.
Обе пули послушно отскочили от стен, когда тело Военачальника уже сорвалось в головокружительный карьер. Стоит Фекху сместиться в сторону – он подставится под пулю. Отскочит – рискует попасть под обе сразу, что двигались навстречу. Промедлит – окажется один на один с Персивалем в близком контакте, как и ежели ответный рывок совершит. И всё это занимало многократно меньше секунды реального времени.
Но лишь только ухмылка была ответом герою. Даже не осознал, что точно произошло, неюный логист повалился на спину, что сопровождалось звоном встречи стали о сталь. Руки садиста, уже пустые, как и героя на данный момент, сжались вокруг шеи, а безумные от эйфории глаза вглядывались в лицо логиста.
– Хорошая попытка, наёмник… Но ничто… НИЧТО! Не отведёт от тебя судьбу. Я заберу твои глаза!
Дыхания не хватало. Для человека, что уже долгое время привык ощущать газы продолжением тела, ощущение кислородного голодания и пылающего жара в лёгких были особенно мучительными. Пальцы Фекха были куда крепче, чем выглядели, и пока наёмник стремительно терял силы, мятежник продолжал ликовать грядущему успеху.
Разница физических возможностей не была столь разительна меж противниками, но если Персиваль просто заимел вредную привычку убивать, то Фекх сделал это своим ремеслом и смыслом жизни. Он знал человеческие пределы, лимиты движения конечностей, физические возможности смертного тела. И это отточенное практикой знание давало ему неоспоримое преимущество. Хватка на руках душителя была уже не в силах разжать смертоносный захват, а в глазах всё темнело сильней, робкий огонь фонарей съедая.
– Не тронь его! – раздались почти детский голос и звук взрывов пороховых газов.
Мимо.
Зенко не умела пользоваться оружием, и шаг тот был направлен больше на неожиданность, чем на действительную эффективность. Но затуманенный взор героя и запахнувшаяся душа, отсекающая светило в глазу, не могли дать полного отчёта о происходящем. Но вот звук, даже неестественно далёкий, скрип ржавых петель и рокот ломающегося камня – всё ещё оставались доступными слуху. Металлическая решётка с шелестом специфическим перемахнула через комнату и едва не настигла силуэт Художника боли, чем вынудила того отвлечься от главного блюда на сегодня. Незнакомый образ вынырнул из пелены кайросеки, обрушиваясь на мучителя, с арматурой наперевес.
– УБЛЮДОК! ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕ ТАК ВЕСЕЛО? – женственно рычал посторонний голос.
Металлический прут разрезал воздух не хуже стали, сокрушительные удары в пустоту обрушивая.
– Я тобой позже займусь, мерзавка!
Противник, снова оружный, ухватил рукоять кортика в увороте, стремительно атаковал в ответ, да нанёс несколько колотых и резаных ран полузвериному телу неожиданного противника. Герой не мог ни рассмотреть в точности, ни осознать в полной мере, кто был той подоспевшей помощью. Как и покрытое неглубокими, но крайне болезненными ранами тело. Времени на то не было.
– Ты пожалеешь, что не осталась в клетке!
И так бы могло случиться, если бы не поднявшийся наёмник, что успел перехватить руку, занесённую для очередного удара, разворачиваясь и отшвыривая сухое тело ностальгирующего по былым временам истязателя. Столкновение с камнем стены стало для оного неожиданным и выдавило весь воздух из лёгких. А следующий за тем захват рук наёмника не оставлял мгновения для восстановления статуса-кво.
– Ты умрёшь, как жил! – рычал герой, остатки человечности в лице потеряв – Долго!
Удар очередной лицом о камень вызвал всплеск искр перед глазами.
– С болью!
Урчание механизма, запущенного ударом ноги, что вынудил колесо деревянное совершить несколько оборотов и загреметь цепью.
Но лишь только ухмылка была ответом герою. Даже не осознал, что точно произошло, неюный логист повалился на спину, что сопровождалось звоном встречи стали о сталь. Руки садиста, уже пустые, как и героя на данный момент, сжались вокруг шеи, а безумные от эйфории глаза вглядывались в лицо логиста.
– Хорошая попытка, наёмник… Но ничто… НИЧТО! Не отведёт от тебя судьбу. Я заберу твои глаза!
Дыхания не хватало. Для человека, что уже долгое время привык ощущать газы продолжением тела, ощущение кислородного голодания и пылающего жара в лёгких были особенно мучительными. Пальцы Фекха были куда крепче, чем выглядели, и пока наёмник стремительно терял силы, мятежник продолжал ликовать грядущему успеху.
Разница физических возможностей не была столь разительна меж противниками, но если Персиваль просто заимел вредную привычку убивать, то Фекх сделал это своим ремеслом и смыслом жизни. Он знал человеческие пределы, лимиты движения конечностей, физические возможности смертного тела. И это отточенное практикой знание давало ему неоспоримое преимущество. Хватка на руках душителя была уже не в силах разжать смертоносный захват, а в глазах всё темнело сильней, робкий огонь фонарей съедая.
– Не тронь его! – раздались почти детский голос и звук взрывов пороховых газов.
Мимо.
Зенко не умела пользоваться оружием, и шаг тот был направлен больше на неожиданность, чем на действительную эффективность. Но затуманенный взор героя и запахнувшаяся душа, отсекающая светило в глазу, не могли дать полного отчёта о происходящем. Но вот звук, даже неестественно далёкий, скрип ржавых петель и рокот ломающегося камня – всё ещё оставались доступными слуху. Металлическая решётка с шелестом специфическим перемахнула через комнату и едва не настигла силуэт Художника боли, чем вынудила того отвлечься от главного блюда на сегодня. Незнакомый образ вынырнул из пелены кайросеки, обрушиваясь на мучителя, с арматурой наперевес.
– УБЛЮДОК! ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕ ТАК ВЕСЕЛО? – женственно рычал посторонний голос.
Металлический прут разрезал воздух не хуже стали, сокрушительные удары в пустоту обрушивая.
– Я тобой позже займусь, мерзавка!
Противник, снова оружный, ухватил рукоять кортика в увороте, стремительно атаковал в ответ, да нанёс несколько колотых и резаных ран полузвериному телу неожиданного противника. Герой не мог ни рассмотреть в точности, ни осознать в полной мере, кто был той подоспевшей помощью. Как и покрытое неглубокими, но крайне болезненными ранами тело. Времени на то не было.
– Ты пожалеешь, что не осталась в клетке!
И так бы могло случиться, если бы не поднявшийся наёмник, что успел перехватить руку, занесённую для очередного удара, разворачиваясь и отшвыривая сухое тело ностальгирующего по былым временам истязателя. Столкновение с камнем стены стало для оного неожиданным и выдавило весь воздух из лёгких. А следующий за тем захват рук наёмника не оставлял мгновения для восстановления статуса-кво.
– Ты умрёшь, как жил! – рычал герой, остатки человечности в лице потеряв – Долго!
Удар очередной лицом о камень вызвал всплеск искр перед глазами.
– С болью!
Урчание механизма, запущенного ударом ноги, что вынудил колесо деревянное совершить несколько оборотов и загреметь цепью.
– И в одиночестве!
Оторвался от земли, Фекх ощутил мнимое чувство полёта, но лишь на краткий миг тот, пока не оказался водружённым ребром на металлический крюк, вонзившийся ржавым металлом в мягкую плоть. Крик боли наполнил казематы, проносясь по коридорам и оповещая каждого, кто только мог это слышать. И тишина, что лишь дыханием тяжёлым нарушалась, которое в голове звенело громче тубы. Фекха стал сотрясать кашель, когда металл в определённой вероятности – возможно, что и нет, – вонзился в лёгкое и причинял едва ли не больше боли, чем сам факт вторжения.
– Вот оно как… – сдавленный голос вытекал, будто патока густой, из уст Художника, хотя глаза его оставались столь же ясными, во взор своего убийцы вглядываясь – Да… Эти глаза… Я сохраню их до последнего вздоха… Обещай сохранить этот взгляд… Последнее творение художника… Мой шедевр…
– Сдохни же ты, наконец, Фекх Роу...
Кровавый туман, следствие несдерживаемой злости, спадал с глаз героя, принося ясность, слабость и холод. Ежели на руку взглянуть, что совершено и было, да не оставалось места для вопроса, почему Персиваль выронил Акт. На запястье красовался глубокий порез, из которого без остановки лилась кровь. Нынче кисть почти не слушалась, хотя и все движения становились заторможенным. Мимолётный взгляд на неожиданную помощницу, в чьём лице, если не сказать морде, было куда больше звериного, чем человеческого. Она опиралась на стену рукой возле фонаря, кажется, даже что-то говорила. Но звон в ушах мешал разобрать сказанное. Герой терял кровь слишком быстро. Беглый взор на девушку, что оставалась в дверях и сжимала пистолет Ливси, будто хрупкую тростинку, что могла спасти в критической ситуации. Показавшийся на мгновение образ медика.
Туман из кайросеки уже оседал на землю, расчищая взор и позволяя видеть явственно, даже в столь тусклом свете. Но на смену одной помехе приходила другая. Холод обнимал тело наёмника от стоп и поднимался всё выше, когда жизнь и кровь медленно вытекали из тела. Головокружение, что переворачивало стены и меняло пол с потолком местами. Темнота перед глазами продолжала сгущаться.
– Дэ… вид…
– Мысли: «Какого хрена здесь делает Зенко?»
Но не успело вырваться из горла, ведь мир погружался в темноту и бессильные ноги отказывались держать ровное положение тела. Лишь слабый, но столь же отвратительный смех, сопровождающийся хрипом и кашлем, доносился до ушей, будто разрезая физические возможности его понять, прочно закрепляясь в памяти героя.
Персиваль потерял сознание, оказываясь вынужденным полагаться на своих спутников. Знал он их, иль не очень. А может, и вовсе не встречал никогда до того.
Он стоял на склонах крутых, на которых можно было рассмотреть стены поместья Монселе. Но сейчас того делать не хотелось, ведь солнце в зените болезненно резало глаза. Умиротворяющие волны накатывались с шорохом мягким на скалы внизу. Вдохнул полной грудью, герой вновь ощутил этот родной запах.
Нужно было вернуться. Наверняка кто-то уже начал задаваться вопросами, где этот вновь пропавший наёмник.
Но обернулся, и глаза его столкнулись с пустым взором женщины. В области груди зияла глубокая рана от пули, а платье было заляпано кровью. Мать смотрела на сына, но будто не замечала его.
– Персиваль…
Резкий вздох принёс с собой ощущение боли и крайней усталости. Болело почти всё. Но боль же и означала, что жизнь продолжалась.
– Персиваль! – улыбчивое лицо Ливси нависало над Монселе, оскалом белых зубов солнце заменяя – Ха-ха-ха, проснулся всё же, ха-ха! К тебе посетители.
Оторвался от земли, Фекх ощутил мнимое чувство полёта, но лишь на краткий миг тот, пока не оказался водружённым ребром на металлический крюк, вонзившийся ржавым металлом в мягкую плоть. Крик боли наполнил казематы, проносясь по коридорам и оповещая каждого, кто только мог это слышать. И тишина, что лишь дыханием тяжёлым нарушалась, которое в голове звенело громче тубы. Фекха стал сотрясать кашель, когда металл в определённой вероятности – возможно, что и нет, – вонзился в лёгкое и причинял едва ли не больше боли, чем сам факт вторжения.
– Вот оно как… – сдавленный голос вытекал, будто патока густой, из уст Художника, хотя глаза его оставались столь же ясными, во взор своего убийцы вглядываясь – Да… Эти глаза… Я сохраню их до последнего вздоха… Обещай сохранить этот взгляд… Последнее творение художника… Мой шедевр…
– Сдохни же ты, наконец, Фекх Роу...
Кровавый туман, следствие несдерживаемой злости, спадал с глаз героя, принося ясность, слабость и холод. Ежели на руку взглянуть, что совершено и было, да не оставалось места для вопроса, почему Персиваль выронил Акт. На запястье красовался глубокий порез, из которого без остановки лилась кровь. Нынче кисть почти не слушалась, хотя и все движения становились заторможенным. Мимолётный взгляд на неожиданную помощницу, в чьём лице, если не сказать морде, было куда больше звериного, чем человеческого. Она опиралась на стену рукой возле фонаря, кажется, даже что-то говорила. Но звон в ушах мешал разобрать сказанное. Герой терял кровь слишком быстро. Беглый взор на девушку, что оставалась в дверях и сжимала пистолет Ливси, будто хрупкую тростинку, что могла спасти в критической ситуации. Показавшийся на мгновение образ медика.
Туман из кайросеки уже оседал на землю, расчищая взор и позволяя видеть явственно, даже в столь тусклом свете. Но на смену одной помехе приходила другая. Холод обнимал тело наёмника от стоп и поднимался всё выше, когда жизнь и кровь медленно вытекали из тела. Головокружение, что переворачивало стены и меняло пол с потолком местами. Темнота перед глазами продолжала сгущаться.
– Дэ… вид…
– Мысли: «Какого хрена здесь делает Зенко?»
Но не успело вырваться из горла, ведь мир погружался в темноту и бессильные ноги отказывались держать ровное положение тела. Лишь слабый, но столь же отвратительный смех, сопровождающийся хрипом и кашлем, доносился до ушей, будто разрезая физические возможности его понять, прочно закрепляясь в памяти героя.
Персиваль потерял сознание, оказываясь вынужденным полагаться на своих спутников. Знал он их, иль не очень. А может, и вовсе не встречал никогда до того.
Он стоял на склонах крутых, на которых можно было рассмотреть стены поместья Монселе. Но сейчас того делать не хотелось, ведь солнце в зените болезненно резало глаза. Умиротворяющие волны накатывались с шорохом мягким на скалы внизу. Вдохнул полной грудью, герой вновь ощутил этот родной запах.
Нужно было вернуться. Наверняка кто-то уже начал задаваться вопросами, где этот вновь пропавший наёмник.
Но обернулся, и глаза его столкнулись с пустым взором женщины. В области груди зияла глубокая рана от пули, а платье было заляпано кровью. Мать смотрела на сына, но будто не замечала его.
– Персиваль…
Резкий вздох принёс с собой ощущение боли и крайней усталости. Болело почти всё. Но боль же и означала, что жизнь продолжалась.
– Персиваль! – улыбчивое лицо Ливси нависало над Монселе, оскалом белых зубов солнце заменяя – Ха-ха-ха, проснулся всё же, ха-ха! К тебе посетители.
Среднее задание [Q].
Всё ещё ноющая боль в свежей ране противно стягивала руку, как и поясница – продолжала давать о себе знать. Но быть среди живых всё же было столь приятно, и сие навевало достаточное стремление продлевать данное ощущение как можно дольше, насколько бы позволяли обстоятельства. Манжет рубашки застегнулся под влиянием свободной руки, бинт вокруг заштопанной раны оборачивая и пряча. Дэвид хоть и создавал впечатление чудака, но дело врачебное знал.
Рубашка уже была залатана, в месте колотой раны остался шрам на одежде, стянутая в исполнении не самом красивом, при коем создавались весьма нелицеприятные складки на гладкой и ровной поверхности лёгкой ткани. Благо, что рубашка чёрная, и то не бросалось в глаза. С белыми дело обстояло куда хуже, покуда вынуждало или мириться с последствиями сражения, или отправлять на помойку. Второе происходило много чаще, чем того бы хотелось. Впервые за долгое время герой почувствовал, что ему не хватает Джеймса под боком. Тот щеголь умел обращаться с иголкой и ниткой не хуже заправского портного.
– Благодарю, что подождал – Обратился Военачальник к посетителю, которого он мог бы ожидать, наверное, меньше прочих возможных – Что я пропустил?
– Во-первых, номинальный гонорар за проделанную работу. Хотя вероятней, его нужно было вручать твоему другу. В конце концов, это он привёл принцессу, и Вас на плече без сознания. Но как ответственному лицу за исполнение, полагаю, допустимо, – заговорил человек.
Больше щиплющего ворчания в примечании было, чем показа истинных намерений чрез слова. В конце-то концов, неотступный господин имел свои виды и, сказать можно, чувственность на выстраиваемые взаимоотношения между членами преступного подполья, и той же организации, Реквиемом именуемой. Идеализированная сделка, которая могла бы стать исполнением давней мечты – почти что наивно юношеской, как ежели бы он к небосводу притронуться хотел, – обратилась неприемлемым для исполнения оной образом. Оттого внутреннее мироощущение не было удовлетворено столь сильно, чтобы поставить плюс возле строки оченно списка длинного, составленного рукой хоть и твёрдой, но с излишком напористой. Не исключено, что обстоятельства вынудили и прозреть того, пуще поумнеть, поскольку закралось в голову представителя и подтверждение опасений, что крах был чуть ли не его самовольного и утопического шага, когда он доверил обратное похищение принцессы лицу надёжному, но всё ещё одному. Его бы позиция однозначно пошатнулась в случае худшем. Но не станем же продолжать в мыслях того копаться, дабы к делу и сути перейти. Фиск потянулся в карман и извлёк его содержимое в сжатом кулаке, прежде чем бросить бронзовую спинтрию, которая тут же оказалась в руках наёмника.
– И так как Вы действовали с некоторым опережением, то в знак нашего плодотворного сотрудничества и дальнейшего доброго отношения. – Поспешил довершить человек.
Видно, что процесс мыслительный, распробованный взглядом сторонним лишь отчасти, давно оборот совершил, дабы предопределить ход дальнейшего развития сотрудничества. Никто не падал ни перед кем в глазах из-за пережитых сложностей и рисков образом тем. Рука вновь дёрнулась, да послала герою второй бронзовый блинчик с чеканкой, что поторопился присоединиться к брату-близнецу.
– Я взял на себя смелость оформить контракт категории Unum Homidictum, так как Фекх был устранён.
– Бронзовая? Ради такого кадра могли бы и на серебряную расщедриться. – Процедил без злобы наёмник.
С ядовитой ухмылкой герой спрятал оба кругляшка уже в своих брюках, да не тревожить больную руку старался.
Всё ещё ноющая боль в свежей ране противно стягивала руку, как и поясница – продолжала давать о себе знать. Но быть среди живых всё же было столь приятно, и сие навевало достаточное стремление продлевать данное ощущение как можно дольше, насколько бы позволяли обстоятельства. Манжет рубашки застегнулся под влиянием свободной руки, бинт вокруг заштопанной раны оборачивая и пряча. Дэвид хоть и создавал впечатление чудака, но дело врачебное знал.
Рубашка уже была залатана, в месте колотой раны остался шрам на одежде, стянутая в исполнении не самом красивом, при коем создавались весьма нелицеприятные складки на гладкой и ровной поверхности лёгкой ткани. Благо, что рубашка чёрная, и то не бросалось в глаза. С белыми дело обстояло куда хуже, покуда вынуждало или мириться с последствиями сражения, или отправлять на помойку. Второе происходило много чаще, чем того бы хотелось. Впервые за долгое время герой почувствовал, что ему не хватает Джеймса под боком. Тот щеголь умел обращаться с иголкой и ниткой не хуже заправского портного.
– Благодарю, что подождал – Обратился Военачальник к посетителю, которого он мог бы ожидать, наверное, меньше прочих возможных – Что я пропустил?
– Во-первых, номинальный гонорар за проделанную работу. Хотя вероятней, его нужно было вручать твоему другу. В конце концов, это он привёл принцессу, и Вас на плече без сознания. Но как ответственному лицу за исполнение, полагаю, допустимо, – заговорил человек.
Больше щиплющего ворчания в примечании было, чем показа истинных намерений чрез слова. В конце-то концов, неотступный господин имел свои виды и, сказать можно, чувственность на выстраиваемые взаимоотношения между членами преступного подполья, и той же организации, Реквиемом именуемой. Идеализированная сделка, которая могла бы стать исполнением давней мечты – почти что наивно юношеской, как ежели бы он к небосводу притронуться хотел, – обратилась неприемлемым для исполнения оной образом. Оттого внутреннее мироощущение не было удовлетворено столь сильно, чтобы поставить плюс возле строки оченно списка длинного, составленного рукой хоть и твёрдой, но с излишком напористой. Не исключено, что обстоятельства вынудили и прозреть того, пуще поумнеть, поскольку закралось в голову представителя и подтверждение опасений, что крах был чуть ли не его самовольного и утопического шага, когда он доверил обратное похищение принцессы лицу надёжному, но всё ещё одному. Его бы позиция однозначно пошатнулась в случае худшем. Но не станем же продолжать в мыслях того копаться, дабы к делу и сути перейти. Фиск потянулся в карман и извлёк его содержимое в сжатом кулаке, прежде чем бросить бронзовую спинтрию, которая тут же оказалась в руках наёмника.
– И так как Вы действовали с некоторым опережением, то в знак нашего плодотворного сотрудничества и дальнейшего доброго отношения. – Поспешил довершить человек.
Видно, что процесс мыслительный, распробованный взглядом сторонним лишь отчасти, давно оборот совершил, дабы предопределить ход дальнейшего развития сотрудничества. Никто не падал ни перед кем в глазах из-за пережитых сложностей и рисков образом тем. Рука вновь дёрнулась, да послала герою второй бронзовый блинчик с чеканкой, что поторопился присоединиться к брату-близнецу.
– Я взял на себя смелость оформить контракт категории Unum Homidictum, так как Фекх был устранён.
– Бронзовая? Ради такого кадра могли бы и на серебряную расщедриться. – Процедил без злобы наёмник.
С ядовитой ухмылкой герой спрятал оба кругляшка уже в своих брюках, да не тревожить больную руку старался.
Хоть по отточенным движениям и поправленному виду – даже чрезмерно, ежели учитывать прежние состояния наёмника, пристрастившегося к низкопробной водичке с нюансом, – и сложно было определить, что наёмник хоть сколько-то пострадал от последних событий.
– Не стоит ёрничать. С Вашими талантами, Художник боли был не дороже медной. Это определённая щедрость и с нашей стороны. – Корректировал мужчина разговор.
– Если бы не ловушка с кайросеки. Но этот лис оказался хитрее, чем я полагал.
– Что не красит Вас, как профессионала. Не принимайте близко к сердцу, работа частного наёмника тем сложней, чем выше к солнцу Вы стремитесь.
– Не смею спорить.
Когда основной вопрос, как казалось, остался исчерпанным, взгляд наёмника принялся рыскать по столу в комнате дворца, рассматривал имущество Дэвида. Многие бирки говорили ровным счётом ничего, будто играл в игру – Лекарство или философ. Но одна надпись на вымершем языке, которым пользовались, наверное, только медики-академики и редкие знатоки, всё же привлекала внимание. Бутылочка с пометкой «Alcohol» удобно легла в руку героя, а пробка послушно отвинтилась с места. Самое время вид свой и возвращать. Послевкусие от сна ещё предстояло долго заглушать подобными методами. Иначе на душе становилось совсем уж паршиво.
– Наверняка ты не только спинтрии передать хотел. Что-то случилось?
– Об этом лучше расскажет Его Величество Бэд Батто. Я всё же не столь красноречив в ругательном аспекте, как монарх.
Двери распахнулись перед наёмником, открывали взор на просторную комнату, в которой несколько сановников выглядели не крупнее сутулых мышей, пока глава острова покрывал всех благими ругательствами. По всей видимости, после всей проделанной работы дела оставляли желать сильно лучшего. Персивалю даже стало казаться, что на Садотоп ему опасно и спать, чтобы не пропустить важный момент незамедлительной реакции. Изрыгнул последнюю – в иных обстоятельствах была бы промежуточной, – ругательную конструкцию, Батто заметил, что в комнате стало как-то меньше кислорода. Олицетворял венценосный юноша всем видом своим весомый противовес элегичных нравов плотно усевшихся иль попросту самоуверенных монархов, когда откинуться назад себе позволил, напор на присутствующих людей усмирив, и ногу на ногу закинуть. Как и прежде, обувь его покоилась на столе, поверхность коего степенно стиралась от насильственных мер, уподобленных этому.
– Очнулся, наконец. Как спалось? – беззлобно огрызнулся Бэд.
– И тебе доброго утра.
И совершенно неважно, что за окном было далеко за полдень.
– Не бзди мне тут! Я от нервов и так уже жопой карандаши перекусывать могу.
– Ваше Величество, если… – Фиск в характерной манере принялся подливать масла на шестерни общения, но не успел и начать доносить мысли.
– Завали хлебало, Фиск. Твои пресловутые наездники опять проебались.
– Давай сразу к сути. – Втиснулся тут же Монселе.
– Мятежники. Эти выблядки снова повылазили из своих нор. Теперь у меня в порту стоит только вчера прибывший корабль, и угрожают захерачить весь экипаж, если их не выпустят без боя. Мне-то срать на моряков, но эти старые пердуны в совете правы. Аукаться острову это будет ещё долго. К тому же мы не уверены, не цепанули ли они кого из жителей.
– А почему их не перебили в городе?
– Так ведь на рожах же у них не написано, что они мятежники. Простые доходяги, каких много, а потом - ать-бздык, и у меня на блюде стоит захваченный корабль!
– Не стоит ёрничать. С Вашими талантами, Художник боли был не дороже медной. Это определённая щедрость и с нашей стороны. – Корректировал мужчина разговор.
– Если бы не ловушка с кайросеки. Но этот лис оказался хитрее, чем я полагал.
– Что не красит Вас, как профессионала. Не принимайте близко к сердцу, работа частного наёмника тем сложней, чем выше к солнцу Вы стремитесь.
– Не смею спорить.
Когда основной вопрос, как казалось, остался исчерпанным, взгляд наёмника принялся рыскать по столу в комнате дворца, рассматривал имущество Дэвида. Многие бирки говорили ровным счётом ничего, будто играл в игру – Лекарство или философ. Но одна надпись на вымершем языке, которым пользовались, наверное, только медики-академики и редкие знатоки, всё же привлекала внимание. Бутылочка с пометкой «Alcohol» удобно легла в руку героя, а пробка послушно отвинтилась с места. Самое время вид свой и возвращать. Послевкусие от сна ещё предстояло долго заглушать подобными методами. Иначе на душе становилось совсем уж паршиво.
– Наверняка ты не только спинтрии передать хотел. Что-то случилось?
– Об этом лучше расскажет Его Величество Бэд Батто. Я всё же не столь красноречив в ругательном аспекте, как монарх.
Двери распахнулись перед наёмником, открывали взор на просторную комнату, в которой несколько сановников выглядели не крупнее сутулых мышей, пока глава острова покрывал всех благими ругательствами. По всей видимости, после всей проделанной работы дела оставляли желать сильно лучшего. Персивалю даже стало казаться, что на Садотоп ему опасно и спать, чтобы не пропустить важный момент незамедлительной реакции. Изрыгнул последнюю – в иных обстоятельствах была бы промежуточной, – ругательную конструкцию, Батто заметил, что в комнате стало как-то меньше кислорода. Олицетворял венценосный юноша всем видом своим весомый противовес элегичных нравов плотно усевшихся иль попросту самоуверенных монархов, когда откинуться назад себе позволил, напор на присутствующих людей усмирив, и ногу на ногу закинуть. Как и прежде, обувь его покоилась на столе, поверхность коего степенно стиралась от насильственных мер, уподобленных этому.
– Очнулся, наконец. Как спалось? – беззлобно огрызнулся Бэд.
– И тебе доброго утра.
И совершенно неважно, что за окном было далеко за полдень.
– Не бзди мне тут! Я от нервов и так уже жопой карандаши перекусывать могу.
– Ваше Величество, если… – Фиск в характерной манере принялся подливать масла на шестерни общения, но не успел и начать доносить мысли.
– Завали хлебало, Фиск. Твои пресловутые наездники опять проебались.
– Давай сразу к сути. – Втиснулся тут же Монселе.
– Мятежники. Эти выблядки снова повылазили из своих нор. Теперь у меня в порту стоит только вчера прибывший корабль, и угрожают захерачить весь экипаж, если их не выпустят без боя. Мне-то срать на моряков, но эти старые пердуны в совете правы. Аукаться острову это будет ещё долго. К тому же мы не уверены, не цепанули ли они кого из жителей.
– А почему их не перебили в городе?
– Так ведь на рожах же у них не написано, что они мятежники. Простые доходяги, каких много, а потом - ать-бздык, и у меня на блюде стоит захваченный корабль!
Сообщений игроков на странице: 10
Пользователи, просматривающие эту тему: 1 Гость(ей)