Юн [Нейтральный]

Чувствовал накатывающую усталость и спутанность сознания, вызванную кислородным голоданием, что живая петля провоцировала, но в приступе адреналинового наваждения существо не ощущало вовсе, горилло стал лихорадочно соображать и находить логические цепочки, под стать разуму звериному. Мощные когти вцепились в металлические якоря, на которых тросы стальные натянуты были и удерживали аккуратную пирамиду из длинных стальных труб, и вырвали те с корнем и звоном, тем самым привели в чувство и Персиваля, что слишком увлёкся удушающим приёмом.
Длинные полые прутья отозвались на ослабевшую хватку крепежей звонким лязгом и немедля пришли в движение, раскатываясь и внося хаос во всю ситуацию. Если допустить слишком значительный урон порту, вопросов возникнет слишком много, посему нюанс этот уже нельзя было оставлять на волю случая. Выхода не нашлось за секундное раздумье, и петля вокруг толстой шеи ослабла, зверя отпуская. Герой рассыпался на газовое облако, что набирало объём и силу, подхватывало трубы и удерживало оные на месте, дабы не позволить в соседние стопки грузов им врезаться. Но горилло обрёл свободу и рванул в сторону. Животные глаза светились потаённым ликованием. Отделался, – шаг был верным. Впереди животное видело открытое пространство, где начиналась большая вода. Возможно, стоит добраться до плавающих непонятных штук, что толпились рядом. Но мысли оказались прерваны двумя маленькими фигурками, что будто куклы выглядели рядом со зверем. Двое рабочих, что не успели сбежать вовремя и притаились, оказались согнанными из укрытия, поскольку заслышали звон труб. И нынче осознание ошибочности решения бежать сейчас или никогда наступило слишком поздно. Тварь Божия не намерена была отдаваться воле случае, ежели и эти люди окажутся с сюрпризами. Массивная лапа отошла на замах и сжатые в кулак когти летели крушить тонкие кости лысых двуногих.
И так то и произошло бы, если бы не резко пролетевший газовый сгусток, перешедший в неполную материальную форму, коя обратила блок к таранному удару. Раскладом лучшим могло бы быть, ежели бы горилло показалось, что рука ударилась в плотную каменную глыбу, но прибегнуть к силе и переключиться на оную Монселе не то не успел, не то чрезмерно отдался инстинктивному передвижению до жертв, но не своих. Иль же в миг тот подумал о чём и забылся, – неважно. Оттого лапа заставила Акт затрещать от напряжения и снесла наглого наёмника в сторону открытого океана. Лишь только короткий свист прозвучал в нарушении естественного хода событий, хоть бы и по мнению животного.
Монселе не смог устоять, покуда полноценную позицию устойчивую не занял. Почему он бросился спасать людей, почему пошёл на тот неоправданный риск, – и это неважно. Попросту внутри что-то ёкнуло и создало причудливый контраст с ледяным холодом в груди. И нынче Персиваль пытался ухватиться за окружающий газ, затормозить и погасить инерцию полёта. В момент, когда волна накрыла газовое облако, оставалась пред мраком сознания последняя сцена, – как пятнадцатиметровая птица спикировала на спину отвлечённого зверя, вжимая горилло в землю и обрушивая на гору мышц разряды слабых молний. Вряд ли того будет достаточно, чтобы вызвать сердечный приступ и перегрузку нервной системы, но хоть лишить сил – вполне. Быть может, оглушить на короткое время.
И холодная темнота окутала сознание, когда на границе всё ещё виднелся свет, пробивающийся сквозь поверхность воды. Тело полностью материализовалось, но двинуться усилий бы не хватило. Тяжёлое снаряжение и предательство дьявольского фрукта не оставляли надежды всплыть.
– Мысли: Конец, вот так, от лап животного? Нет, от собственной дурости…
Мрак сомкнулся вокруг героя, лишённого сил попросту думать и соображать.

СК Ёсо-рю. Морозный поток.

Пучина смыкалась над головой, но узреть того Персиваль был не в силах. Поскольку вода высасывала из тела все соки и оставляла абсолютно опустошённым, неспособным к осмысленности и мышлению. Темнота давно поглотила и совершенно в другие планы бытия уносила сознание. Туда, где оное не является моментом, инструментом, возможностью – хоть чем-то определяющим. Пустота густая, словно патока, вокруг переливалась. Перемешивалась и закручивалась, путалась и обволакивала. Не было ничего, кроме абсолютного покоя, под вуалью коего пробивающий холод ушёл на план второй, растворился в полной безмятежности. Если бы у героя были губы в момент тот, он бы улыбнулся. Если рот, начал бы кричать. Кожа – принесла бы агонию. Сознание – страх.
Но не было ничего.
Лишь только голая и бесформенная сущность – фигурка из теста необожжённого, – что стремительно теряла и форму и очертания. Была витиеватая статуэтка с множеством деталей, но стоит моргнуть, и сначала исчезнут мелкие части, затем и останется попросту осунувшийся силуэт. И спустя ещё секунду разве что на хлеб эту массу пускать, но даже так – муки что-то маловато.
Увлекаемым водоворотом был неюный логист. Мрак впитывал и втягивал Персиваля всё глубже, и глубже, в небытие. Не было ни тоннеля, ни света в конце, ни отделения сознания от тела и наблюдения «со стороны». Но была сокрушительная слабость, что не оставляла ничего.
– Ты так и сдашься? – голос из пустоты вклинился в полость сознания, как ежели бы вековой сон стряхивал.
Тон слишком слабый, чтобы пробудить, но пробившийся чрез непроницаемый панцирь. И отряхнувшийся, хотя было бы чем, стрелок обратил всё, что осталось, к источнику того голоса. Темнота оказалась неоднородной, и даже мене сплошной, чем показалось изначально.
Стоял там он, мужчина в маске, и Монселе знал сию образину до перебора хорошо. Как и силуэт в целом. Смотрел он, и эти глаза за стёклами пронзали ткань расстояния, одномоментно жгуче и холодно глядели прямиком в самое ядро последнего сгустка. Иссушённой души человека, когда-то именованного Персиваль.
– Я говорил тебе ещё тогда. Ты - ничтожество. Слабак! ЭТО ТВОЯ ВИНА!
От громовых рокотов голоса сотрясалось всё окружение. Иль только вуаль памяти. Что вообще осталось внутри пустой оболочки, что лежала нигде лишь куском гнилого желе.
– ЭТО ТЫ ДОВЁЛ НАС ДО ЭТОГО! Я бы мог всё спасти. Даровать твоему жалкому телу величие. Создать своё собственное наследие! ОСТАВИТЬ СЛЕД В МИРЕ!
С каждым словом от героя оставалось всё меньше прошлого себя, покуда сущность вторая вытесняла остатки личности, как раковая опухоль, и заменяла человека собой.
– Ортхакс даст нам силу и власть. А ты - лишь пережиток. Твой отец был прав. Ты не достоин даже носить фамилию Монселе. Жалкая пародия. Выживший щенок по ошибке. Досадной ошибке. Пришла пора исправить это недоразумение. Отныне это станется моя забота. Я исправлю все твои тупые и нелепые шаги. Но ты уже этого не увидишь!
Вновь чеканились слова, и вновь с каждым новым красные глаза за стёклами маски светились ярче. Ближе, всё ближе и ближе. Рука из чёрной пустоты протянулась и схватила – скорей, сжала, – последние материальные мысли умирающего сознания. Возможно, что готов герой был действительно отпустить всё.
Но как хочется жить. Вопреки всему. Назло миру.
Первая смерть наступила оченно давно, чтобы уступать своему альтер эго. Мыслеформе из худших черт.

Алчный. Жадный. Неуравновешенный и лишённый всяческих норм и самоконтроля тип. Забавно, как близко Персиваль и сам приблизился к данному состоянию. Нет, не в том была главная беда. Он не злой. Он – сдался.
Признал победу Ортхакса и покорно стал любимым рабом господина.
– Нет – Рыком отрицание вырвалось из глотки наёмника, когда рука сжала копию, устремлённую в глубины грудной клетки – Исправишь? Не думаю. Ты просто жалкая тень меня. Я - последний из рода Монселе!
Колено оторвалось от пустоты, и стопа нашла отсутствующую в реальности опору.
– Я - чтец Дома!
Мнимые мышцы напряглись, а пальцы сцепили хватку крепче, чем прежде.
– Я верну свою свободу. А ты, жалкий червь, продолжай тешиться мыслью, что продавать себя всего ради крошек со стола хозяина, стать любимой марионеткой кукловода, жалким винтиком в его механизме - это путь к величию и «наследию»!
Отныне Персиваль возвышался над теснящейся тенью, угнетал и подавлял её, но продолжал сжимать иссыхающую руку, что в момент сей перестала до груди дотягиваться, высвободила ядро сознание из хватки.
– Я возвышусь! Ты – падёшь!
Непроглядная тьма, в которой лишь только интуитивно наёмник различал неясные силуэты, колебалась и дрожала, в нетерпении и предвкушении. Но больше всего раздражало, что с волей вернулся и холод в глубине такой, что неясно, откуда он исходил. Но сливающийся в единую массу с окружением силуэт альтернативной личности выгнулся, будто маска широко улыбнулась, раскрылась и показала клыкастую пасть, изрыгающую чёрное пламя, коему не было места в реальности. Истерический смех наполнил пустошь, и хват героя неожиданно потерял причину существовать, поскольку резко сжался вокруг пропавшего объекта.
– Ты так считаешь? Что парой смелых заявлений ты сможешь изменить правду? Ты не в силах защитить даже тех, кто был тебе не безразличен. Или ты уже забыл их всех?
Дрожь густой пустоты усилилась, и последняя стала выстраиваться в силуэты едва различимые, беспокойно пульсировать и исходить красными всполохами, что подчёркивало сменяемые гротескные формы. Всё больше они напоминали комплекцию людей. Смутно знакомых особ, оставленных там, на границе совести и памяти.
– Я верила тебе! А ты убил сначала моего отца, а затем и меня! – голос Ульрики вторгся в несуществующие уши, всё такой же дерзкий и самоуверенный – Предатель!
– Мне казалось, что тебе не были чужды настоящие манеры, юноша – Дребезжащий голос динамика спикера Оскара сменил предшественника металлическим образом автоматона – Предатель…
– Теперь ты предпочитаешь рубить с плеча? Не желаешь смотреть в корень. Разве так поступает инженер? – голос поправляющего кепку юноши смотрел на героя уверенно, но и с тошнотворной жалостью – Хёна тебя и видеть не хочет. Предатель…
– Так ты предпочёл расплатиться за причинённую боль? Колдовством и смертями невиновных? Разве мои слова утонули в пустоте твоей тупой головы? – лорд-канцлер Роджер ле Поэр смотрел образом истинно обвиняющим, как ежели бы готовился окончательный приговор вынести – Преда…
– ДОВОЛЬНО!
Пустота замолчала, когда герой стоял перед обвиняющими мыслеформами, не иначе как родились кои из самой глубины сознания.
– Неприятно ведь слышать правду о себе? Ты ведь и сам знаешь, кто ты. – Спокойный и грубый голос вновь донёсся, нынче из-за спины.
– ТЫ!..
Очередной рык из горла наёмника пронёсся, будто удар медного колокола.
– …. Никого я не предавал. Я не обязан соответствовать чужим представлениям о себе, как бы так кому ни казалось.
Образ наёмника менялся и искажался, но пока не находил финального образа того, к какому стремился.

– Я пытался тебя убедить остановиться! Но нет! Тебе всегда было нужно защищать царицу больше всех! Я не буду терзать себя тем, что убил тебя тогда.
Ульрика сжималась всё сильней, когда натиск гнева героя стирал образ.
– Я не предавал тебя, Оскар. Но разве джентльмен покорно глотает нападения на себя и свою семью? Если ты считаешь так, иди и просто позволь мутантам Плато №6 разорвать твоё механическое тело. Нимрод был бы счастлив, если бы мог узнать, что тот, кого он так уважал, променял деятельность на чашку чая ровно в пять вечера. Я не предал ни тебя, ни твои убеждения, тебе не за что обвинять меня. Ведь я изничтожал монстров, как и ты!
Гневная тирада становилась всё громче и заполняла окружения разнородные всё плотнее и гуще, покамест вытесняла всё прочее и растворяла уверенный образ механического джентльмена-охотника.
– Разве я нанёс первый удар? Нет, это проклятая революционная армия, в своей детской войне за призрачные идеалы свободы, пришли с оружием. Вырезали всю мою семью! Сожгли дом! Растоптали надежды на мою свободу! ЗНАЙ, ИСААК! В нашу следующую встречу моя рука не дрогнет. Каждый революционер, произнося фамилию Монселе, ощутит вкус пепла на языке, вспоминая совершённую некогда ошибку.
С толикой страха образ Исаака оседал и сжимался, смешиваясь с толщей материальной пустоты.
– И в том же и твоя вина, Роджер. Так ты ухаживаешь за садом? Обрезаешь лишние ветви? Сколько лишнего в одном из самых богатых семейств королевства? Очередная политическая игра? Кому ты продал мою семью? Не тебе судить меня, лорд-канцлер, ибо твоя вина предо мной не меньше, чем вина за мои преступления на Авалоне.
Образ Роджера высыхал на глазах, будто желе медузы на солнце в августовскую пору, пока не исчез окончательно.
– И ты! – оскал блеснул бы в свете, если бы в том месте была хоть капля такового, но отсвет медвежьего силуэта того, к коему обращение строилось, словно-то и был – Именно ты начал всю эту кашу, Бекман! Из-за тебя Ортхакс вытащил меня с того света! Из-за тебя он ищет по всему миру Дома. Чем же такой урод, моралист, как ты, важен ему? Или ты своими нотациями не только мне успел осточертеть? Так вот засунь свою мораль, милосердие и терпимость куда поглубже. Ведь когда я найду тебя, и плевать чего хочет Ортхакс, я оторву твою голову. И брошу ошмётки души на растерзание хинтам. Я иду за тобой! Я найду тебя! В Кадате, в Ничто. Где бы ты ни прятался, даже если мне придётся исходить все семь главных Историй, даже если придётся войти в сожранные. Где бы ты ни спрятался, хоть в самой Славе. Я найду тебя!
– Так вот какой ты. Хорошо! Ты уже не настолько жалок, как в прошлую встречу, не так ли?
Иная сущность героя стояла, будучи освещённой светом мнимым, словно сама пустошь хотела схождения сих двух ипостасей. Не таких уж противоположных.
– Никак ты не угомонишься, да? Иди к чёрту!
Рука с пистолетом взмыла вверх, и первый выстрел прогремел в несуществующем пространстве, выпускал образ крупного снаряда в направлении копии себя. Пуля погрузилась и протаранила плечо, покуда разрывала состоящий из плотной пустоты образ, что отшатнулся тот от инерции удара и брызгами разлетелся. Но быстро обратно собрался.
– В прошлый раз тебе видимо не хватило. Не переживай, сейчас я исправлю это недоразумение! – кипел Персиваль.
И тело героя обратилось будто в представителя рода псовых, прежде чем броситься в оголтелую травлю на добычу, что таковой себя не считала:
– ИДИ СЮДА, НИЧТОЖЕСТВО! НАЧНЁМ ДРЕССИРОВКУ С КОМАНДЫ «УМРИ»!

Маска раскрыла клюв, дабы исторгнуть дымное пламя из глубин образа. Два Акта столкнулись в клинче, покамест вжимали друг друга в намерении задавить оппонента.
– И это всё что ты усвоил с прошлого раза? Почти жаль тебя, Персиваль!
С гортанным рыком наёмник навалился на рукоять клинка, да клинч сорвал вверх и раскрыл противника. Наставил Монселе стремительно пистолет и несколько выстрелов в грудь разрядил, но нашёл лишь только ничто.
– Да, вот так, продолжай, покажи мне себя настоящего! Как в тот раз, когда выманивал того, кто убил тебя.
Но герой не слышал те подтрунивания. Клинок устремился в замах, и лезвие вновь обрушилось на копию, тараня и сметая всё на пути своём, словно сплющенный в диск ураган, набрасывающийся на препятствие, одиноко стоящее посреди чистого поля. Незримые искры и неслышный скрежет пронзили обретшее естество кости, проявившиеся мышцы повиновались натяжению материализовавшихся сухожилий, кожа обволакивала фактуру скрываемого под ней тела. Одежда струилась складками по обретшему форму и структуру тулову, находя ограничения лишь в грубости ткани и швах, что и задавали внешний образ. Русые волосы падали на стёкла очков, скрывая переполняющую ярость в глазах, но скрежет зубов не давал возможности обмануться.
Альтернативная личность – а может, просто наваждение, иль же чья-то злая шутка, – просела под мощным ударом, и пустота задрожала, сотрясаемая афтершоком. Непредумышленно герой не просто коснулся силы Бьёде, но и превратил оную в фонтанирующий источник разрушения, покуда концентрировал на кончике режущей кромки сабли. Разрубленная фигура из пустоты упала на несуществующий пол, изрыгать языки дымного огня продолжала, а глаза за стёклами маски убивали на месте, если бы могли, разумеется.
– Чем бы ты ни был. Тёмным отражением меня, пустой иллюзией или бредом, пока я тону в пучине морской. Не имеет никакого значения, ведь для такого жалкого существа, как ты…
Обувь героя оторвалась от мнимого пола, и наступил стрелок на горло копии, хотя бы что так задумывалась сознанием или чем бы-то ни было ещё.
– …, у меня лишь сапог.
Подошва кованого сапога с силой приземлилась на выступающий клюв маски, выдавливая мерзкий хруст ломающейся кости.
– Ты продал себя за мнимую силу – Сапог отлип от клюва, к моменту сему превратившегося в месиво, из которого вырывался дым сквозь образовавшиеся щели и надломы – Отдал окончательно свободу, чтобы хозяин гладил за ушком и хвалил своего верного пса.
Ещё один удар, и сапог погрузился глубже, а от удара сноп чёрного дыма разлетелся в разные стороны. Нынче дыма стало больше, как и проломов в маске, и из некоторых вырывался робкий поток огня языков.
– Даже если ты - часть меня, то я принимаю эту сторону, но посажу тебя на такую привязь, что Ортхакс покажется тебе самым настоящим меценатом.
Не отрывал ноги, Персиваль вдавил сапог с усилием. Вгонял логист оный до пор тех, пока металл на подошве не коснулся затылочной части кости мнимого черепа.
– Я снова выиграл, а ты - вновь оказался в грязи. Задумайся о том. А теперь нужно понять, где я и как с этим работать.
Персиваль вытащил стопу из проломленного и сжатого черепа. Хотелось бы думать, что лучше в кромешной темноте не наступить на собственные мозги, но анатомия мороков – не самая сильная сторона наёмника.

Будем думать, что центральной, да и любой другой, нервной системы у иллюзий нет. Наёмник уверенно зашагал в неизвестном направлении, они всё равно все одинаковые сейчас. И всё, что напоминало последние события, чувство раздражения.
– Ты веришь, что сможешь спастись? В войне, которую даже не понимаешь? Сторону не избрав? – голос за спиной заставил обернуться.
Фигура всё та же, но не столь угрожающая, как минуту назад, и без агрессии в голосе и позе.
– Моей стороны в этой войне нет вообще. Я сражаюсь только за себя, за свою свободу и жизнь. И я не отступлюсь. Не сейчас, когда я остался последним. У меня нет права, возможности и желания опускать руки и становиться верной марионеткой игры, стороны которой манипулируют миллионами жизней, лишь чтобы заполучить непонятное преимущество, что потеряет любую ценность, едва ход перейдёт к следующему игроку.
– Тогда… – раздробленная маска взирала сломанными окулярами, а окровавленное лицо под маской не выражало жизни – … тебе пора.
Клон сорвался с места, в стремительный спринт перешёл. Только лишь и успел герой, что встать в стойку и оружие вскинуть, как сотканная из мрака и пустоты фигура нырнула в место схождения грудной клетки и живота, будто наёмник был морем, или хотя бы бассейном, на худой конец – лужей.
Пустота треснула, покрылась трещинами и сияющими прорехами, прежде чем втянуться сама в себя, словно Уроборос, наконец, пожрал себя и разорвал петлю, а действием сим преподнёс и разоблачил сокрытое за ширмой. А показывать было что.
Снежное поле, сколько хватало глаз – а хватало их не слишком сильно, ведь на смену кромешному мраку пустоты пришло ослепительное сияние света, что лился откуда-то сверху, – по которому сновали и гудели шквальные ветра с угрозами уронить неосторожного путника и повалить. А снег был не самым обычным, да намеренно впивался в одежду и кожу там, где острые снежинки имели шанс коснуться чего-то нового, настоящего, материального. Но не уколы то были, и не царапины отнюдь. Каждое касание острых снежинок медленно, но уверенно превращало иную материю в очередную снежинку.
Дело было плохо.
Герой читал про подобную субстанцию, и не так много существ и сущностей умели обращаться с волчьим снегом – одной из смертельно опасных угроз Дома. Вывод напрашивался сам собой, – логист попал в недружелюбный мир сам того не ведая. Но оставался вопрос, который не давал покоя щурящемуся от яркости бликов света наёмнику, – было ли это связано с книгой. Если да, тогда источник холода в груди был очевиден. Скрытая система защиты, что активируется лишь только в присутствии человека достаточно вовлечённого в тайные искусства. То не так и сложно. Подобные деяния оставляют несмываемый отпечаток на душе и теле, отдаляя с каждым шагом вглубь знаний от понятия человека. Для людей Дом открыли. Но не было ли в том некоторой доли лукавства Часов, – разумеется, было. За каждой дверью вглубь Мансуса человек оставляет частицу себя. А герой уже прошёл через две, и добрался до третей. Но хищную дверь он пока открыть не сумел.
Впрочем, это вопрос времени. Был. Около года назад.
– Впечатляет, не каждому дано пройти через пелену иссушающего проклятия. Не просто отринул слабость и немощь, но и пробился наружу. Увы, это тебе не поможет. Тебе ли не знать, Чтец, что Калиптра не одобряет прикосновения к тайному знанию, что оказалось в Истории по чужой воле или по стечению обстоятельств.

Персиваль постарался вглядеться в направлении источника голоса в пересиливании потока яркого света, от которого глаза слезились, и закрыться стремились.
– Калиоптра? Я свершил грех пред триумвиратом часов? Но я не вижу ни Бархата, ни Кобылу-в-Тисовых-Ветвях. А значит…
– Да, я - Мадругада…
– Полуденный рассвет. И ты будешь судить меня за попытку сохранить тайное знание?
– Верно. Тебе ли не знать, Чтец, что Тереза Гальмье написала во всех живых историях четыре тома тайного знания, скрытого и завуалированного. Но пятый том, «Incursus», никогда не был написан, напечатан, издан или прочтён. Он - результат парадокса, вызванного пришествием наших заклятых врагов, и их попадание в мир бодрствующих перед зеркалами.
– Это всё очень интересно…
Ровно заметил наёмник попросту ради. Изо всех сил старался Монселе не свалиться в сугроб снега, что успел отъесть немалый кусок штанин и проедал путь сквозь сапоги. Подол успел в сию же минуту внимания отвалиться, будучи перекушенным хищным снегом.
– …, но мне нужно возвращаться в мир бодрствующих.
Лишь рефлекс подсказал наёмнику, что сейчас самое время менять позицию относительно отпрыска Солнца, а с рефлексами наёмник спорить не привык. Он им чаще доверял, чем перепроверял. И не зря, в очередной раз.
Искрящийся луч яркого света ударил ровно в точку ту, что находилась за спиной Персиваля, если бы тот остался на прежнем месте, и испаряла драгоценный, если смотреть как на оружие, снег, превращала его в воспоминания и обрывки чужих жизней. То, что осталось от людей, ставших этим самым снегом. А уж помог ли в том один из последних лучей умершего Бога, иль сознания сами попали на открытое пространство с волчьим снегом, – не играло никакой роли. Смерть царила в этом месте, и Зима не вступит, пока Персиваль здесь, в права в мере полной. Ведь Зима не терпит шума, тепла и суеты.
После прыжка пришлось столкнуться с ещё одной проблемой, – резко потревоженный сапог оборвался в одном месте, и холодная игла коснулась тёплой кожи, вынося отсроченный приговор душе, что уже не сможет очиститься от заразного снега никогда.
– Дьявол!
– Ты не совсем уловил суть мною сказанного. Ты касался парадокса, содержащего опасное знание, не будучи при том смертным. Мне придётся вынести тебе смертный приговор, и исполнить его немедленно. Волчий снег уже начал заражать твоё естество, и твоя смерть лишь вопрос времени. Жаль, что придётся распрощаться со способным учеником, что имел шансы стать вечным. И возможно, даже Именем. Я буду скорбеть о твоей доле.
Ослепительный свет сверху не позволял герою точно определить источник нанесения следующего удара. Вновь подсознание лишь робко поцарапалось в границы осмысленности, а логист уже начал действовать, уходя от ещё одной атаки Часа. Ботинок развалился, едва неюный стрелок пригнулся для прыжка, и холодный, как смерть, снег объял стопу наёмника. Неважно, вторая нога уже и так заражена, так что больше или меньше – роли не играет почти никакой.
Акт отразил блеск луча Полуденного рассвета в приёме очередной атаки концентрированным светом на зеркальное лезвие, и только сродство героя и Бьёде в ту секунду спасало от немедленной гибели. От силы удара наёмник съехал немного назад, да утопал ещё глубже в снег и ощущал, как часть нагой стопы покинула положенное место. Кажется, пальцев на ноге больше не было.

Хорошо, что столь яростный холод не отвлекает болью, а просто делает своё дело. Даже если и не на помощь герою. Но опять же – хотя бы не отвлекало.
Очередной луч, и снова отражение. Лезвие Акта, даже скреплённое первородным лезвием, трещало от напряжения не в силах тягаться с разницей мощи двух существ. И Персиваль не сомневался в своей силе. Человек против Часа, без подготовки, – это даже выше подвига Полковника с убийством Семи Витков. Это даже не сказка. Когда Мадругада добьётся до Монселе – вопрос времени. А может, и секунд.
Едва заметная вспышка очередная, что выделилась из общего потока сияния, оставляла лишь только недостаточное время, чтобы поставить на пути луча зеркальное лезвие сабли. И очередной чудовищный удар столкнулся с лезвием, и лишь отражение львиной доли усилия спасало Персиваля до сих пор. Но не сейчас. Словно мир замедлил свой ход, Монселе видел, как неправдоподобно долгое падение затянулось и грозило срастись с вечностью. Когда укусы снега нашли свои места на лице, руках, одежда стремительно превращалась в новые снежинки, чем угрожала превратить наёмника в новый слой безжизненного белого символа смерти и неизменной тишины.
Тело отчаянно сопротивлялось, и Военачальник изо всех сил пытался нащупать опору для рук, дабы вытолкнуть себя из плена смертельной ловушки. Даже если сознание и мягко шептало, что поздно. И смысла для борьбы больше нет.
– Мысли: Нет! Не прекращать бороться. Я не сдамся вот так. Не идиотскому снегу. Не нелепому разумному куску Бога. Я не проиграю.
– НЕ ПРОИГРАЮ!
Но лишь тишина вырвалась из горла героя, знаменовала тем самым действительно скорую кончину. Но тогда по причине кой тело ощущает себя настолько правильно, – и взгляд упал на руку, что была покрыта пушистым снегом и следами ледяных ожогов на коже. Забавно, что в нематериальном мире тело продолжало вести себя как обычно. Дыхание выровнялось, боль ушла и вернулась уверенность движений. Герой даже не заметил, как случайно проглотил несколько нетающих снежинок, что вбирали тепло духа не в силах насытиться. Но беззвучный волчий вой, что исходил изнутри, будто помогал укротить мороз. Принудить холод подчиниться и работать на себя. Вбирать не тепло тела смертного, но окружения. Отдать снегу чужое тепло. Сделать оружие Часов – своим.
Движения стали медленными, собранными и скоординированными, когда Военачальник спокойно поднялся над снежным ковром, без страха быть сожранным. Неважно как быстро, или медленно. Волчий снег более не был угрозой. Акт же реагировал по-своему. Лезвие блестело от источаемого мороза, что струился по внешней кромке лезвия, и пожирал любое тепло, какое только мог найти.
– Любопытно. Ты вобрал в себя природу Зимы… – задумчивый голос раздался сверху – …, не каждый смертный так может. Проглоченный снег, как и тот, что ты вдохнул, должен стать тебе смертным приговором. Но ты продолжаешь бороться. Похвально.
Персиваль поднялся и смотрел на яркий силуэт человека, что и был источником излучаемого яркого свечения. И это был лишь жалкий всполох в момент смерти Солнца-в-Величии? Силуэт, на который было больно смотреть, спускался медленно и без страха, приближаясь и останавливаясь, когда светило поравнялось с обмороженным человеком.
– Но увы, сути приговора это не меняет.
Лишённый черт силуэт человека выставил руку и излучал стремительно нарастающее свечение, покуда был выпущен новый, особенно мощный луч.

Покинул оный кончик пальцев и столкнулся с морозным лезвием сабли, отскакивая от зеркальной поверхности и жадно всасывая температуру сильного удара для человека. Сильного, будто для мухи.
– Нет. Я не признаю твоей власти выносить мне приговор, – как и прежде, ровно вслух произносил мысль Персиваль Монселе.
Акт совершил лёгкий мах в воздухе, покамест не остановился возле сияющей шеи луча света с самосознанием. Не меньшей властью в этом мире, чем его самомнение. И ни на миллиметр сущность не дрогнула в демонстрации уверенности в собственных силах. Как и то, что человек не в силах даже оцарапать Час, – ужо точно не смертным оружием. И уж точно не простым ударом.
– Разъяснись, смертный. – Голос Мадругады стал действительно снисходительным.
– Я искал книгу, что так неожиданно объявилась, так как в мире перед зеркалами нашлись Кандалы Элагабала. Их не удерживают у себя ни сёстры узлов, ни Принцы, ни агенты Полковника. И пребывание подобного инструмента в руках смертного… – пришлось боле шумно вдохнуть воздух, издавая скрежет тембром голоса, дабы дожать остатки объяснения – … может привести к катастрофе.
Молчание заняло около секунды. Прежде чем голос Часа нарушил тишину порывов ветра.
– Понимаю. Возможно, что в твоих поступках действительно было больше правильного рвения, чем я мог видеть изначально. В таком случае, я не стану вершить суд прямо сейчас. Возможно, для разбирательства даже придётся созвать весь триумвират Калиптра. Но, так или иначе, когда удостоверишься в безопасности Кандалов, я жду книгу-парадокс или уничтоженным, или хотя бы возвращённым в Дом.
Окружающий пейзаж стал стремительно меняться, когда воля Мадругады переставала искажать ландшафт Дома. Мир снова обращался в привычные пейзажи Лестницы ножей, угрюмых и монолитных стен из незнакомого материала. Занятно, что оцарапать, как бы наёмник ни старался, его так и не удалось.
– Мы не можем допускать, чтобы Дом открылся незнающим людям ещё сильнее. Смертных и так слишком много в Обители. Ты до сих пор не оступался. Слишком сильно и явно. Так что… – сияющий силуэт стал тускнеть, а светлая, будто состоящая из света, рука вытянулась в сторону наёмника и на секунду замерла – … возвращайся в реальность, смертный.
Пальцы, из света рождённые, дёрнулись и издали мнимый щелчок, от которого мир вокруг наёмника вытянулся. Окружение сжалось, его скрутило и выгнуло, будто мягкие макароны, и выдавливало сознание чужого создания наружу. Мимо проносились голые деревья Леса, грохочущие поля Перкусигантов. Прозвучало так и не остановившееся вращение Колеса, отмеряющее движение дней и жизни. Занятно, что даже лишённый кожи Час-из-камня не потерял власти, хоть больше не может Мотыльку перечить.
Реальность словно обернулась кольцом и вытолкнула сознание героя насильно наружу, за границу между сном и явью. Серые и безликие краски, каких не найдёшь в обычном мире, уступили место кромешной темноте, но не такой, какая предстала пред Персивалем в этом видении. Хотя он давно не относился к полётам сознания как к видениям. Смерть здесь станет немедленной кончиной в реальности.
Так или иначе, эта темнота была ровной и мирной, спокойной и лишённой любого движения.
– Мысли: Странно, проснуться не выходит. Стоп, в реальности я же… Утонул.

Очень сложное задание [R++].

Темнота застилала сознание пеленой непроглядной, непробиваемой и надёжной, будто в пасмурную погоду толстая гардина, что ни малейшего луча света не впускала. Впрочем, не было в том ни страха, ни тревоги, – только и хорошего чего-то упорное сознание тоже не находило. Вот уж кто бы знал в первую смерть, что если сознание отделить в момент расставания с жизнью, а затем – вернуть, то агония не наступит. Быть может, и сделки бы никогда не было. Но внутрь ширмы безмятежности стало нечто постороннее проникать. Извне. Голос. Чужой, принадлежащий кому-то незнакомому. И смеялся он? Да однозначно был мужским.
– Ха-ха-ха! Кажется, наш пациент приходит в себя, Ха-ха-ха-ха!
Воспринимание странное, когда тело заново запускается. Ощущение на коже крепких рук, что совершали неведанные манипуляции, – сознание в сей час слишком спутанно, дабы сказать точней. Но место на рассуждения в голове стало отчётисто изводиться, когда нервная система, по всей видимости, произвела тестовый запуск и получила множественные сообщения о неполадках в работе. Лёгкие горели от длительного дефицита воздуха, конечности безумно болели, желудок скручивало и выворачивало наизнанку. Голова раскалывалась, как ежели бы проехались по ней пару раз всем железнодорожным составом.
Очи стали медленно открываться, да вместо чего-то осмысленного улавливать слишком яркий свет в усталые глаза, к темноте привыкшие. Кашель стал тело сотрясать, вынудил резко сократить сопротивляющиеся мышцы и скрутиться в подобие бублика.
– Ха-ха-ха-ха! Голубчик, спокойней! Не торопитесь приходить в себя столь резко! Дайте телу время привыкнуть к миру живых!
Грудь от доханья ходила ходуном, а плечи отплясывали одну из самых задорных и чахоточных чечёток. Но когда мир вновь из фрагментированного месива стал собранным полотном единым, пред взором наёмника предстало лицо мужчины лет тридцати, хотя довольно хорошо сохранившегося. Белые локоны парика, по какой-то странной моде, до невероятного представления очерчивали добродушный и жизнерадостный, да в довесок ко всему улыбчивый облик. Вслед за тем стали в сознание пробиваться детали окружения. Ошибки быть не могло, это была абсолютно точно лечебница.
Отказывалось тело героя подчиняться, дабы проверить наличие всего инвентаря, покуда силы в мускулах ушли окончательно на приступ кашля. Не оставалось ничего, кроме как рухнуть обратно на кушетку, умостить затылок на подушку мягкую и скудно набитую.
– А вы? – слабый и хриплый голос вырвался из неюного логиста.
Пока боролся тот с натиском накатившей усталости. Незнакомец ни на секунду не прекращал тихо посмеиваться, неизменно до поры подле кровати сидел.
– Ха-ха-ха! Не стоит так торопить события, голубчик! Но, ха-ха-ха-ха, если это Вам важно! Я - доктор Дэвид Ливси, обладатель частной врачебной практики на летающей крепости, украденной у морского дозора лицами, не подпадающими под защиту закона. Ха-ха-ха-ха, но это уже моё брюзжание! Вам бы впредь воздержаться от водных процедур с участием морской и океанической воды. Людям с имеющимися силами дьявольского фрукта – это строго противопоказанно!
– А-то я не знаю. – Тон Военачальника становился уверенней и твёрже.
Благо, что крепость тела не оказывала особого влияния на силы других материй, и нынче пробудившееся сознание расталкивало остальное тулово применением разрушительной энергии, вычищало усталость и мелкие повреждения, возвращая себе подвижность и позитивный настрой. Рывком стрелку удалось уверенно сесть, даже без пошатывания. Хотя всё тело продолжало ныть после пережитого стресса и длительного лежания неподвижно. Дэвид с неизменным выражением слишком улыбчивого лица, временем тем, к столу с выложенными склянками отошёл и что-то в единой чаше смешивал.