Гранд Лайн | Архипелаг Альферац

«Такова история, которую тебе решил рассказать этот край. Твоя история.»
Неожиданно рассудительный и спокойный голос принадлежал Песцу. Во всем ее великолепии — в смотрящем из темноты древнем звере, открытому и ласке, и Ярости. Втянув в себя все свое расколотое бытие, теперь она слилась голосом с собственным мысленным ответом Асперо и явилась как-то шире, пространее и неторопливее, собой заполняя все ее существо.
Накинув на плечи несуществующую снежно-голубую шкуру с узором из крови и северного сияния, Асперо обратила взгляд на остров, когда лодка робко напомнила о себе, гулко и плеско стукнувшись в мокрый столбик, к коему была привязана.
«Моя ли история, на самом деле?»
«Все относительно в этом мире. Твоя жизнь тоже будет чьей-то историей.»

Как же это было.. долго. Сколько дней она здесь провела? Судя по небу, что ж...
Правильнее будет сказать даже… недель?
Оставалось надеяться, что Аспирин там не сходит с ума от беспокойства. Да и вся команда. С другой стороны, наверняка храмовые готовы к таким эксцессам.
Но почему не удается, ныряя в видение, помнить? И почему видение настолько реально?
Врачевательница склонила голову, опуская взгляд на руки, по локоть укутанные корками сухой крови. Чьей вот, только.

Едва дав вдохнуть свежего морского бриза, ветер нагнал Асперо в лодке.
Оглядываясь мимоходом на остающийся позади массивный Икаат, Джарвис почувствовала наконец нагнавшую чудовищную усталость и голод.
Впереди, кажется, ее поджидал Ниран.
Но что заставляло так быстро терять сознание, при этом все равно частично в оном находясь? Что заставляло забыть даже собственные силы, коих она явно не лишалась в природе?
Догадка плавала где-то под самым ухом, но шум волн покуда ее успешно сбивал, к тому же подло подсовывал вместе с ветром уже знакомый терпко-сладкий запах.

______

Динго не стало быстро. Сравнительно быстро, если учитывать ход битвы.
А затем была какая-то тряска, качка, гудение морских волн, которым в этом воспоминании из реальности места как-то не находилось изначально. Краткое видение чужеродно-синего, почти стеклянного неба, нависающей внушительно темной статуи, что наблюдала за происходящим, скрежет чьих-то… крыльев? Нет, шепот. Шуршание.

Открыть глаза вновь получилось не сразу. Засохшие на ресницах корки крови порядком мешались, а на языке застыл привкус крови чужой, то ли кониной, то ли человечьей. В любом случае, в ней что-то было не так. Лишний привкус, сложный, не разбираемый с нахлеста.
Асперо обнаружила себя сидящей в тесном кружке из остальных членов отряда. Все они были связаны по рукам и ногам, и сидели спинами друг у другу. Здесь оказался и Динго, мертвенно-белый, он все равно тоже был привязан, не смотря на красноречиво торчащую из шеи кость.
Так и не охладев окончательно к ужасам нескончаемых войн, Асперо все равно с тоской теперь остановила на нем взгляд, не сразу поняв, что из всех пока в себя пришла в единственном числе. Хорошо, что у них в запасе оказались только веревки, пусть и странно… И мечи, конечно, как же без них.
Но Ас для освобождения меч был не нужен.
Вокруг временного лагеря Серой конницы распростерся подлесок из зеленого разнотравья, бодрых осинок и фиолетово-синих пышных цветов в кустарнике. Их терпкий запах показался Асперо знакомым, сразу ударив в нос и не отпуская до того момента, как рядом раздался хруст сминаемых сочных стеблей и мелких камней.
Всадник, проходивший мимо, резко развернулся и присел рядом с Джарвис.
= Что-то все же новенькое, не было тебя в этой могучей кучке раньше. Откуда прибилась такая?
Крупные сильные пальцы в латной перчатке сдавили подбородок, потянули лицо из стороны в сторону. Асперо молча сфокусировала взгляд на говорившем. Прежде темное пятно, к которому пришлось поднять взгляд, теперь приобретало черты присевшего напротив всадника. Он открыл забрало и теперь неузнаваемое лицо, покрытое потеками смешанной с потом грязи, уставилось на нее спокойно и внимательно, с тем же выражением, с коим на рынке изучают товар по скидке.

То бишь, разыскивая, с чего, собственно, снижение цены приключилось. В принципе, собственная моська сейчас вряд ли сильно блистала чистотой, в довесок к общему антуражу имея еще и хоровод земли и листвы в волосах.
= Да полукровка она, вот зверем и не становилась. — отозвались откуда-то со стороны.
= А и точно. Не может просто. И что же нам с вами делать…
Асперо пространно усмехнулась, накусывая щеку и тем частично сбрасывая с себя вуаль похмелья долгого забытия.
- Где мы? — над его убийством Песец пока только раздумывала. — Места явно иные.
= О. Не немая. — всадник явно развеселился. - Что ж, мы на острове Ниран, в Малиоре. Вашими прямыми и косвенными заслугами уже скоро завоеванном. Но в том и проблема…
Он хрустко почесал щетину, пробивающуюся на манер весенней поросли даже через отверстия в шлеме. Но был неприлично перебит в размышлениях.

- Никаких проблем, всегда пожалуйста. Развяжи, а, я тут проездом, все равно не мне почесть. А этим товарищам лучше благодарность выпиши и извинения, чем их капитана гробить, раз уж их заслугами. — Красноватая бровь взметнулась выше, наполняя каждое сказанное абсолютно всерьез слово ложками ядовитой иронии. И при том серьезности ни на грамм не сбавляя.
Воин отпрянул, убрав руку и поднимаясь на ноги. На поляне повисла очередная неловкая пауза, а Асперо кожей ощутила, сколь многие взгляды теперь принадлежат ее языку.
= До смешного логично. И ведь за коней тоже спасибо сказать, раз уж о том речь. Да только одно не вам, не ваша задумка и дело то было подневольное. Но в нашем новом королевстве и в этом больше не будет необходимости.

Джарвис даже позволила себе на мгновение подтаять от льющейся в речи реки архаизмов. Но картинка складывалась явственнее и неприятнее. Ну да, коня растить быстрее, чем иное существо, а подобные шепотки, о перспективах видовых перекрестий жутковатого толка, она слышала и раньше. Но для таких экспериментов необходимы просто невероятные ресурсы. С чего бы им быть здесь?

Сейчас она не помнила. Вспомни Асперо все, ответила бы самой себе: «а где, как не здесь?». В любом случае, догадка пахла мерзейше и хотелось отложить ее в сторону до подтверждения.
- Один черт, сейчас они вам зачем? Отпустите на все четыре стороны и дело с концом, с острова вышлите. Не везете же вы их в застенки в другую страну.

Воин снова присел напротив. Одарил хабалистую находку долгим внимательным взглядом, словно действительно взвешивал решение. Но будет честно отметить, что бродило оно не в предполагаемом диапазоне действий, а скорее между тем, как дозировать и выдавать информацию. И зачем. Неужто действительно не знала?
Отчего-то в ней чудилась загадка, какой-то знак, как невредимая кошка, найденная на уничтоженном подчистую поле битвы.

= Не хочу терять людей. Зачем терять людей, когда можно терять нелюдей? Тем более, что поводок для них мы заботливо выкрали. А вот пойдет ли он для тебя…
Сердце невольно застучало в разы быстрее, кровь прилила к ушам. Все, что она слышала, делало этот миг только тяжеловеснее и жестче. На войне все средства хороши и в словах его чувствовалась горькая и безмерно жестокая истина, но красноволосую смутило не это. Сзади уже кто-то подходил к бессознательным и гудящим от боли членам отряда Желтого зверя, что-то закладывая в рот и вынуждая проглотить. Да поливая водой из черпака сверху.
Всадник надавил было на подбородок Ас, вынуждая открыть рот, но в его собственное лицо с хрустом выстрелила когтями вперед высвобожденная правая рука. Хлесткое движение, порождающее несколько воздушных серпов противнику в лицо, закончилось резким возвратом и ударом уже сложенного кулака по тому же месту прописки.

Всадника отбросило достаточно далеко, чтобы у нее оказалось несколько мгновений на свободные действия, пока подбегали остальные. Асперо спешно рвала веревки и на сидящем рядом барсуке, и на соседствующей по другую сторону кошке.

Но оглушили.
Удар навершием меча по макушке пришлось нанести несколько раз, уже ловя женщину за руки и заваливая в траву мордой несколькими воинами. Кто-то нанес несколько ударов в живот, кто-то в спину, некто отвел душу сапогом по моське. Она все равно пыталась встать, даже не огрызаясь, но словно взглядом одним имея в виду все способы сожжения первого своего пострадавшего.
В любом случае, по итогу свет снова на какое-то время выключили.

Спустя несколько часов (судя по темноте) Песец снова ощутила себя привязанной в общую связку. Во рту бродил неприятный мелковый привкус какого-то снадобья, кисло скрежещущий на клыках. Их явно переместили куда-то в сторону, поскольку теперь вокруг и в помине не значилось леса, одна лишь бесконечная скатерть трав, редких скал и холм.

На коленях навязла промокшая от росы юбка, одежда мерзко липла к телу. Тем не менее, вокруг не оказалось никого лишнего: только зверолюди, только неуклюже завалившееся на бок тело их командира и бесчисленные следы зубасто-когтистой конницы.
Разум требовал отдыха. Бессознательность и многочисленные ушибы за оный не считались, но красноволосая оказалась иного мнения, взглядом внутренним обратившись к внезапно многоликому полю. И правда, никого… только что-то все равно не дает покоя.
Отряд уже должен был придти в себя, вот только ауры их, что бились в такт самой текущей в них жизни, плясали так медленно, словно те были на грани смерти. И может так и было, но ритм этот у всех них оказался един на всех. Почти до идеала. Настолько, что внутренний взор свело оскоминой, когда нащупался неестественный резонанс.

Мир вокруг же словно тщился врачевательнице о себе напомнить, отвлечь от внутреннего размышления, что-то рассказать. Прекрасная летняя теплая ночь, полная небесной глубины и темноты, вереница туманностей, украсившая собой полог неба, как драгоценные камни на венце стародавней царицы: сверкание чистоты и истинности, голубое, алое, закатно-розовое и пурпурное сияние, удивительно яркое и при том не нуждающееся в чьей-либо слепоте, захватывающее дух, но при том равнодушное к восхищению.
На темной земле, окутанной запахом трав и цветов, в оглушительной тишине…
С каждым чуждым биением сердца приближалось нечто ужасное. Нечто, что ощущалось, как гибель всего этого несломимого и вдруг хрупкого, почти хрустального мира разом. Пусть и только здесь. Пусть и для пары тысяч человек.. или пары десятков тысяч.

Чуть поодаль, за холмистым подъемом, лежало крупное поселение и был разбит военный лагерь. Асперо ведала о нем откуда-то изнутри, словно уже знала, но чутье принесло вечерний ветер, полный теплоты, уюта, согретых к вечеру хлебов и поленьев в трескучих кострах. Наверное, это не был дворец. Город или крупный лагерь, неподалеку от которого выползла днем на свет Серая конница, чтобы оставить свой сомнительного качества подарок и уйти на предгорье, в безопасный участок.
Точно.
Это просто вспомнилось, само пришло на ум. Капитан Гаранар, самозваный правитель юга Малиора… Прославился он отнюдь не всадничьими сражениями.

Асперо с трудом поднялась на ноги, кои трясло, как в девятибалльное землетрясение. Отсюда надо уходить и срочно. Увести людей невозможно, а они, в свою очередь, если смогут и успеют — уничтожат зверолюдей.
Нельзя. Если умер Динго, значит, кто-то другой должен привести их к свободе от всего этого безумия. Желудок свело, скрутило мало что не в морской узел — то ли от голода, то ли от невольно проглоченного нечта, то ли от вязких размышлений. Но без толку. С ним вместе свело и хребет, но как-то безрезультатно, что ли… И от того еще тошнее.
Найти в себе силы выпрямиться и собраться с духом удалось не сразу. Тем не менее, женщина все же встала ровно, медленно выдохнула, ощущая, как разливается сила, древняя и беспощадная, медленно по крови, проникая в каждый сустав, в каждый палец, кажется, в каждую клеточку. Как просится то ли оскал, то ли мучительный зевок, то ли прямое воплощение грядущей опасности.
Тело изнутри медленно и неумолимо охватывает пламя. Дар. Проклятие. А может и нечто совсем иное.

Для этих четверых то точно стало проклятием. В память наконец проскреблась короткая сводка, словно воспоминание о сне: был однажды такой отряд, что отправился с миссией дипломатической в далекий край, но так и не вернулся. А на деле был измучен несколькими годами кровавых расправ, не связанных с их собственной волей, только с местными долгими распрями. Тот, у кого не было фрукта для битв, кажется, нашел силу в совсем иной стороне, вот только не своей.

Глаза, обращенные к еще связанным зверолюдям, зажгло искорками непрошеных слез. Наконец все стало понятно, и замысел главы конницы, и то, что случится в ближайшее время. Не станет этого края, не станет этого запаха хлеба в вечере, разговоров у костров или даже просто чьих-то разговоров. Останется только кровь и ненависть. Нечто, что изобрели люди, оказалось способно превратить даже чужестранных гостей в слепое орудие уничтожения всего живого и не слишком. И от этого славь потом пойдет не о том, в чьих руках было это орудие, а о нем самом.

Ярость придет. Ярость уничтожит. И останется искалеченная душа стоять в останках чужих домов, жизней и надежд, своих собственных чаяний уже лишившись.
Эта неотвратимость, чуждая, злая, никак не связанная с отчаянным душевным порывом или иной истиной, не горе, не потеря и не близость смерти, нет… И уж тем более не собственная воля, за которую можно было бы логично возненавидеть.
Нет.
Просто чья-то злая прихоть, приправленная пытливым умом и любовью к экспериментам. Этого не должно произойти. Ни в коем случае.
Не в ее смену.

Вот только время, кажется, уже начало сыпаться сквозь пальцы.
Отряд, лишенный собственного главы, медленно приходил в себя.. если можно так высказаться. Вывороченный наизнанку дух каждого из них вливался во всеобщую кататонию, а грузнеющие и ширящиеся образы начали постепенно темнеть на фоне и без того темного поля.
Ветер ласково обдул траву, примяв ее, прежде чем поверх рухнула огромная и когтистая лапа Барсука. Летнюю ночь вспорол его хриплый утробный рык, вообще не похожий на что-то барсучье.
Безмерно длинное, болезненно-изящное и все же угловатое кошачье тело Оцелота витой колбасой изгибалось над лопнувшей перевязью и склонилось над трупом командира, раскрывая пасть и выдыхая пар. В этом чувствовалась боль. Тоска. Но столь далекая, что мгновением позже зверь развернулся прочь.
Медведь ширился и высился, все больше общего приобретая с валунами в горном перевале. Гулкий клекот из его груди доносился с ощутимой жаждой, а лапы нетерпеливо гребли землю наподобие тракторного ковша. Он чуял людей, чуял кровь, чуял жатву.

Каждый из них сулил смерть. В этом теле, почти лишенном сил и оружия, в этом мире, где не было ни единой стены или высоты, где рядом столь соблазнительно и отвратительно ярко пахло жизнью, у нее, кажется, и вовсе не осталось шансов.
Ветер лукаво взметнул клочкастую алую гриву, насыпав в нее лунного серебра и словно бы звездного света.
Ее Ярость не проснулась.

Она была, она взирала откуда-то со дна и усмехалась, как лежащий в клетке тигр, который смотрит на обезьянничающих у стен людей и думает о том, кто еще у кого на самом деле в посмешище.

Ее Ярость наполнила руки вязким медом силы, но не более.
И когда все они вдруг развернулись к ней, оставив во тьме только слабо выхваченные силуэты клочкастых хребтов и сияющие голодом безжизненные глаза — лишь выжженные проколы в ткани ночного неба — Асперо сжала кулаки.

Не рык — далекий гул, который с легкостью мог бы донестись и из недр земли. В такой момент невольно думаешь об одном: умирать нельзя. Просто нельзя. Ради всего, что было, есть и будет.
- Вы не тронете людей.
Если бы они могли, они бы рассмеялись. Тут и в обыденности она им не указ, какая-то левая барышня, явившаяся из ниоткуда, а сейчас так и вовсе ничто. Но что-то в ее ледяном, пониженном тоне, лишенном злобы, но в высшей мере приказном что-то задевало, дергало, заставляло замешкаться.
Взгляд красноволосой невольно выхватил во мраке образ Динго. Ну хоть он не встал по ее душу.
Хоть и жаль, что приказу жить он тоже не последовал.

Бросок все же последовал. Бросилась Оцелот, а уж только за ней Барсук и Медведь.
Все, что могла сейчас сделать Асперо — уклониться, хоть с их громадными телами это и оказалось затруднительно: площадь они покрывали немалую, а вот скорость увеличилась за счет Ярости. И все же для них она оставалась крохотной сияющей точкой на бескрайнем паркете, почти что пятном от лазерной указки на скользком полу разнотравья.
Но Оцелот закономерно первой выпуталась из комка и бросилась снова, в этот раз лишенная какого-либо намерения, одной лишь слепой жаждой крови, что нарастала с каждой секундой, выбирая некое направление. Это почти ослепило Асперо, а спустя долю мгновения и уронило наземь когтистой лапой, оставив в теле несколько свежих ран, даже не смотря на укрепление и схваченные впопыхах когти.
Уже намереваясь нанести второй удар, с большой вероятностью смертельный, Оцелот вдруг по-детски обиженно взвизгнула, когда мелкие иглы когтей на почти человеческой руке оказались неожиданно острыми и способными на глубокие раны.
Вскинув окровавленную лапу, она с еще большей яростью, буквально плещущей через край, нанесла еще с десяток молниеносных ударов, но за зря.

Асперо, еще чувствуя чудовищную усталость от того, что так и не смогло подчинить ее собственную Ярость, подхватила гриву набросившегося на нее поверх Оцелот Барсука и подкинула свое тело вверх. Она цеплялась порой даже просто когтями за кожу, как кошка отчаянно цепляется за штору в попытке то ли бабочку догнать, то ли избежать хозяйского веника.
«Мне нужно их занять. До конца действия Ярости. Но… насколько долго они продержатся, вот вопрос.»

Что-то подсказывало, что долго, потому как химический процесс вряд ли разрабатывался ради мучительной пары минут оригинала. Разум пытливо даже в наступившем хаосе тщился найти ключи и разгадки, а находил все более явственные знаки о том, как далека эта история, как полна она собственного, уже почти утерянного подтекста.
Медведь навалился сбоку на Барсука, силясь сдернуть блоху. Они медленно, по крайней мере пока что, двигались в сторону поселения, улавливая знакомые и раздражающие ноты, да и ощущая до больного жестокий голод.
Но и Асперо очень раздражала, как минимум тем, что была, пахла кровью и в то же время не давалась к поимке. Перемещалась между ними, как крохотная кусачая искорка, головешка на обугленном ковре из чужих шкур.

Кто-то из них взвыл. Звук этот, вибрирующий и острый, заставил задрожать даже кости.
Асперо ускорилась, пусть пучки шерсти, промоченной в росе и натекшей крови, и скользили под пальцами.
Она взобралась на самую холку, минуя попытки яростного барсука достать ее лапами, вцепилась в шкуру всеми когтями и, судорожно мечась мыслью между всеми возможными вариантами, просто зарычала от бессилия.
Потому что — как? Как их остановить, как прервать извне этот жуткий процесс самоуничтожения и деструкции? Ее силы близились к концу, а с концом их последует и расправа, один вид который, не раз виденный, ужасал до дрожи. Особенно та картина, виденная недавно, сжимающая сердце хуже чьей-то руки извне.
Взревела, отчаянно и злобно, вытягивая чужую шкуру наверх.
Но это вызвало странную реакцию.
Барсук пошатнулся, приостановился. Дернулась незримая струна, качнулась и задребезжала неровно…
«Да ну...»

Резкий вдох закоротил собой трахею, когда она вцепилась еще крепче и взвыла уже целенаправленно, переливчато, перебирая звуком нужную ноту. Нечто, что могло бы остановить по ее велению, действительно остановить, на уровне вписанного прямо в кровь заклинания или приказа.

И наконец Ас нашла.
Этот звук больше всего напоминал собой протяженный крик ребенка, отчаянный, болезненный, звериный и человечий одновременно, единый на всех. Им воют щенки, им мяукают котята, им кричат оставленные без тепла человеческие потомки.
Такой одинокий, такой раздражающий и в то же время взывающий к чему-то глубинному.
Ревущая и бросающаяся куча-мала остановилась, смолкла, резко взгляд свой обратив к ней.
В этих тлеющих углях глаз еще не было столь желанного ею света разума или силы, способной обуздать ярость, но была надежда.
И обеспокоенность.
И крохотная искра жизни внутри изваяния, которое впору считать символом трагической и бессмысленной гибели. Былой призрак живого великолепия, ставший безумным стражем пустоты.
Тело просило расслабления, но, прикрыв лишь один, затекший кровью от прошлого удара глаз, женщина продолжила свою песнь. Сплела из этого вскрика и плавного мягкого звука вибрацию, с которой ярость постепенно утихла, опала, умерила свой пыл. Проклиная все, гоня из головы мысли о том дне, когда ее голос был словно бы проклят невзначай и не специально, Асперо то ли выла.. То ли ныла…
То ли напевала сумрачную колыбельную для тех, кому спать не пристало.

Пошел дождь.
Поначалу противная мелкая крапка быстро превратилась в грозный шумящий ливень. Громадные лики заметно поредели, стянулись сами в себя, обратились едва заметными в мотаемой ветром траве телами.

Асперо осталась стоять.
Глядя сверху вниз на свернувшихся в калачики зверолюдей, она ощутила всю боль и тоску, кою чуяла сама для себя каждый раз, когда кровь закипала излишне и превращалась в лаву, когда то, что создано созидать обращалось слепым изничтожением.
«Пока в них это есть, ярость — не приговор. Пока в них есть, хех.. человечность.»
Иного слова даже в самой себе найти как-то не получилось. Красноволосая оглядела каждого из них, осмотрела их раны, промыла прямо дождем и перевязала кусками одежды их или своей. Дождь неустанно хлестал по спинам и головам, но того ли бояться зверю.

Захотелось остановиться, вскинуть голову к небу. Дать крупным каплям избить замученное лицо, но и вымыть из него все лишнее. Словно бы в крупных теплых каплях действительно нашлось бы нечто большее, чем просто ушат воды, сброшенный с неба.

И ведь нашлось.
Нечто теплое, успокаивающее, напоминающее скорее объятие, чем остатки горя.

«Я поняла.»


___________

Стоило ей открыть глаза — и над головой обнаружилось чистое закатное небо.
Вокруг — то же поле, наполненное цветами, чьи лепестки ветер срывал аккуратными лентами и разносил дальше, по округе, забивая нос чувственным бархатным ароматом.
Отчего-то вспомнилась картина, которой никогда не было: она, что в дождь на некой скале пыталась подхватить некоего юношу с до боли знакомыми чертами…
Но это быстро сместилось куда-то внутрь, вернув к памяти только рассказанную историю.
Когда Асперо развернулась, еще оторопело пытаясь понять, в какой стороне находилось поселение, она ощутила, сколь изменился ландшафт. Холм почти перетек вниз, теперь открывая вид на живописные руины небольшого, но явно стратегически когда-то важного города.
Минуя голод — и успешно забивая оный прямо осокой, подхваченной на пути, да редкой веткой мышиного горошка (растение такое, не подумайте о чем дурном) — женщина остановилась только у первого же дома за следами разрушенной ограды.

На остатках стены отчетливо различались очертания когтей. Громадных. Наверняка барсучьих.

- Вот как…
= У людей дейс-с-ствительно ес-с-сть повод ненавидеть вас-с-с. — за спиной ощутилось горячее дыхание и знакомый голос взрезал тоскливую тишину через усталый стрекот сверчков.
- Это никогда не было секретом. Секретом было лишь то, что у этого тоже есть какой-то ключ. И такой ведь….
= Прос-с-стой?
- Нет. Скорее логичный. И все же — люди не ненавидят нас оголтело, просто так, как могли бы из страха. Иначе он бы так не смотрел на меня. И все они. Быть может, они просто видят во мне больше человека, но я уверена, что он видел меня всю.
Горыныч хмыкнул. Его массивный облик, пусть и призрачный, неплохо умещался на этом поле, особенно теперь, когда стараниями его носительницы здесь наконец стало чище от духов и печали прошлого. Асперо и сама догадывалась, что это погружение в прошлое недаром представало таким четким и живым, недаром оставляло ей только то, с чем она была сама по себе.
То была своеобразная работа, выполненная ею как для себя, так и для него. Так и для них.

Вот только результат оказался не самым ожидаемым для самого Горыныча.
= Отправиш-шс-ся на Алуру?
- Нет, рано. Я бы… Будь я там действительно, я бы довела это до конца. Привела бы их. Но что-то не так, не чую, что история сразу повернет туда.
= Это так. Там ее нет. Ос-с-стался только ос-с-стров Фага.
- И королевство Далан. Что ж… А сколько мы уже тут торчим? У меня ощущение, что желудок скоро скончается от частого голодания и перебивания с травы на мелкую подцепленную посередь истории дичь.
= Мес-с-сяц. По крайней мере, луна уже точно вз-с-сбежала и с-с-скрылась от и до.
- М-да. Ну… На Алуре живут ребята, готовые к командным бунтам, надеюсь.

______

Дождь ручейками стекал по лицу, звучно шлепался в глаз, заставляя жмуриться, сливался нещадно в уши, а волосы превратил в капюшон. Но хотя бы подарил долгожданное ощущение чистоты, теплый, почти ласковый и даже какой-то сытный.
Работы оставался непочатый край, к примеру — столкать все эти туши в серединку, чтобы теплом своим они грели друг друга.
Закончив, Асперо подошла к Динго.
- Видишь? Они справились. Ты зря так торопился. Но теперь… отдыхай. Пусть этот невыполненный приказ тебя более не тяготит.
Она закрыла горстью его глаза, да укрыла тело протянутой курткой. Единственный истинно полукровка среди всех, быть может, когда-то именно он и спас свой отряд в самый первый раз. Когда Ас узнала о его полукровности? В первом сражении. У рода собачьего нашлось ыб немало плюсов в полуформе, которая явно давалась ему с трудом. И зависть — горючая, злая и ядовитая, жила в нем, столь явно она звучала в тех словах о «по-человечески».
Тем не менее, Динго зря корил себя, что не справился до конца.

Следующие несколько дней прошли в каком-то мутном полусне. Ощущая прилив усталости из-за свершившихся таки воспалений, Асперо продолжала латать вышедших из ярости подопечных, с легкой руки оказавшихся под ее крылом. Она не помнила их истинный конец, да и не слишком в том нуждалась, попросту делая то, что сочла нужным и правильным.
Молчаливыми вечерами они сидели у небольшого костра, готовя ужин из словленной дичи, да перебрасывались короткими ничего не значащими фразами. Из общего оставался только план: выйти на побережье, не встретив Конницу, да отправиться на Алуру. А там наверняка можно было найти судно побольше для выхода в открытое море. А может и ее корабль найдется — что Асперо вспомнила, так это то, что остановилась у храма своим собственным судном.

Последний вечер на Ниране вышел более теплым и в одарил даже солнечным закатом. Джарвис вышла к самой воде, тревожно глядя в сторону центрального острова. Под пятками уже сонно мурчало море, а солнце пушистым котом приминало себе постель из краев Ярхора.
Она не стала оборачиваться, даже почувствовав приближение Барсука. Просто ждала, пока тот заговорит первым.
А то случилось не сразу. Но, к счастью, случилось.
= Спасибо. — Угрюмо хмыкнул он, такой же взгляд небрежно отбросив в море. = Что продолжила путь с нами, что вылечила. Зачем?
- Все мы должны выжить. И вы, и я. Не могу со спокойной душой уйти по своим делам.
= А говорила иначе.
- И ты прям-таки уверовал? — она повернулась, одарив его усмешкой. Край глаза вдруг выцепил совсем иной образ, заставив вздрогнуть, но тут же напомнив, сколь ценна обретенная здесь решительность.
= Нет.
- Вы правда были здесь с дипломатической миссией?
= Можно сказать и так. Да и какова уже разница… От миссии ничего не осталось за прошедшие лета.
- И то верно.

Вчетвером они, набив брюхо едва жареной дичью, сели в лодку и отчалили… Но в этот раз море тоже не склонно оказалось проявить милосердие. И уже на подходе к Алуре их лодку унесло в сторону, да в какую.
Спустя почти сутки мотания в волнах и отчаянного цепляния за едва живую лодку они таки оказались на берегу — но не Алуры, а Фаги.

Перед ними распростерлись отмеченные зловещей льдистой синевой скалы, среди которых, аки приглашение, легко угадывался змеистый проход в глубину острова.

- Вот как. Что ж.. Думаю, сюда Конница за нами уже не последует.
= Слушай… Мы не… Не можем туда идти.
Асперо повернулась. Говорила Оцелот, меньше остальных оправившаяся от ран и все еще выглядевшая больной. Врачевательница опустила взгляд на ее ноги, потом на свои.
А потом вернулась уже совсем иным взглядом к зверолюдке.
- Да, конечно. Ждите меня здесь, разбейте спокойно лагерь в ближайшем подлеске.
«Мертвым здесь делать нечего, но вдруг все же в этой истории есть хоть сколько-то добрый, пусть и не настоящий конец.»
Вряд ли в душе или около оной жила хоть какая-то надежда встретить их по возвращению обратно, но… а вдруг. Вдруг это странное добрососедское попутничество способно все же перерасти из отчаянных попыток сохранить друг другу жизнь в нечто, похожее на дружбу.

Постепенный приход всеобщих воспоминаний дал в голову не меньше, чем обухом. Теперь мир неприятно двоился перед взглядом на постоянной основе, сколь серебрились таинственные травы в росе вдоль дороги, столь и виделись ею отражения молодого, еще живого мира во всем, что преисполнилось уже одичалой жизни современной.
Асперо ступала не торопясь, но и не задерживаясь без необходимости острой. Чуяла — здесь есть очень важная точка, нечто, способное…

Взгляд остановившийся уперся в следы от тела. Следы — ибо уже давно местами истлели его одежды, да и живые ткани уже даже не висели сухим струпом, а так.. лишь тенью напоминали о себе.
Но очертания сохранились.
Асперо присела на корточки, подняв повисший наплечник. Под ним нашелся уже знакомый, вручную сделанный когда-то желтый значок. Да и наплечник принадлежал уж точно знакомому одеянию.
«Вот значит, что было на самом деле.»

Дорога вела вдоль разрушенных террас, садов, удивительных для того времени инженерных достижений, превращенных со временем в каменные локусы, пещеры и цветники для дикой флоры и фауны. Руины оставляли в себе память сложных механизмов, необычайные формы и намеки на использование, но смолкли уже давно и навечно, по крайней мере, как то мог подумать неопытный взгляд медика, но не инженера.
Ночуя в таких вот местах, Асперо не без забавы замечала, как невольно отгоняет одним собственным существом разномастную живность. Разве только несколько раз к костру, сильно опасаясь за собственную целостность, подошел бурундук с несъедобным даже на вид сиреневатым отливом шкуры. Остальные же старательно избегали встреч, обходя зверино-людское за лишний аршин к обыденному, издалека вытягивая шеи, принюхиваясь, блестя настороженным взглядом.
В ночи лес начинал переливаться биолюминесцентными бутонами, листьями, в которых прожилки будто впитали в себя свет звезд. Насекомые путались в цветочных кущах, представляясь призрачными бродячими огоньками. Ладонь так и просилась коснуться листа, украшенного незабываемым узором спущенных с небосклона созвездий, они так и шептали неузнанные истории и ненаписанные стихи.