[Гранд Лайн, 6 путь] Авалон. 8-ой остров

[id799844790:bp-36291248_282766|Maximilian],

Но шутки следует оставить в стороне, ведь грядущее их явно исключает, особенно пользуясь неуёмными усилиями Седой Гончей. Что для него жалкий резак? Пшик, да и только, особенно сдающий свои позиции под натиском силы, ведомой только господину Монселе, проистекающей из собственного мастерства, которое заставляет и без того слабую угрозу рассыпаться пылью. Без шансов для атаки.

Ледяные осколки, встретившие лезвие из воздуха, разобьются им, но те, что пролетели дальше, минуя его, неминуемо попадут в ассасина, но... Не нанесут урона. Ни ему, ни Барду, находящимся за вороным силуэтом. Ежели бы чувствовал Арес, что с ними на самом деле произойдет... А, впрочем, погодите-ка, почувствует! Ведь щупальце его, из газа сотканное, войдет в тело убийцы и также не сумеет разворотить и без того раненное отверствие, пробитое «Списком»! Коль чувствует он элемент как продолжение своего тела, то осознает, что тот всё ещё подконтролен, но находится будто в иной форме, на другом плане, как будто спрятанный хитрой кистью творца на другой слой, где оно не может влиять на мир физический. Что до Ледяной Скорби, что вряд ли скорбела по пожранным душам, то она же встретит сопротивление из Воли Вооружения. Встретит, но недостаточное, чтобы сдержать натиск клинка, потому что концентрация вся, «рюо» включая, будет на клинке втором, что в руках был у самой Тиши. И этот короткий меч, что кличился «Раскатом», устремится вперед... Но о нём немного позже.

Лезвие, полное мощи духовной, на уровне совершенно ином обитающей, вонзится в бок Тиши, выгрызая массивный ломоть плоти, приближая кончину убийцы немыслимо: все из-за совершенного прыжка вперед, что и заставит атаку попасть даже началом металлического гиганта, а не концом его. Да что там выгрызая - буквально расщепляя, производя эффект схожий с аннигиляцией, уничтожая структуру изнутри! Но... Только в первый момент. Та же участь, что постигла доселе ледяные снаряды и щупальце, коснется и ужасающего оружия. Дальше оно не сможет навредить оппонентке... В ближайший момент. Из раны хлынет кровь, быстро заливая землю алым водопадом, но это не остановит молчунью: наоборот, последнее дыхание жизни пульсом пронесется по всему её существу, приправленное слоновьей дозой адреналина, что заглушил все, кроме одной цели.

«Убить».

Чтобы почувствовать желание умерщвлять, не нужно было обладать даже Волей Наблюдения, - настолько явственным оно было. И «Раскат», казалось, двигающийся слишком быстро даже для столь опытного оппонента, заставляющий думать о том, как минимизировать урон, будет лететь... Каплю медленнее, чем могло показаться. Словно сам свет игрался на лезвии, заставляя глаза обманывать разум и пытаясь обмануть Внутренний Взор. Изначально направленный, казалось, на ребра, он на деле же устремится впиться в живот, чтобы задеть как можно больше органов разом, ведь стоит тому попасть, как рука крутанется, змее уподобившись, стараясь прорвать все, чего коснется... А коль не встретит сопротивления, то рванется вертикально вверх.

Если считаешь свой вздох последним, нужно продать его так, чтобы враг побоялся своего первого.

Ситуация у Лютиуса была отчасти... веселее? В силу того, что оппонентом он избрал себе более подходящего, тот сумел перейти в контратаку весьма успешную, однако во всей этой схватке имелось место для большого маркирующего «но». И «но» это заключалось в том, что Персиваль снова вмешивался в их дуэль, не скованный ни понятием чести, ни такта! Были бы они при дворе, Бард уже ловко вертким словом отчитал бы визави, да не мог! А так хотелось...

Но дело, нынче, видится от дворов далеким, если не считать дворы самые, что ни на есть прямые. Лютиус уже сделал шаг, ужа совершил замах, но Джеймс не планировал сдаваться за таком, а потому выпустил поток, - видно, не шибко режущий, но неприятный, - дабы лишить оппонента концентрации, но фон Каркштайру достаточно было сделать движение головой, чтобы окатило его шею, а не лицо: для завершения удара ему даже смотреть не требовалось. И сталь наткнулась на конечность, и раскрутила Бабочника до состояния аса-экстремала, пытаясь привить страшную любовь к маневру «бочка».

Оставалось закрепить успех, вскрикнуть чего-нибудь этакого, да направить свой гнев на наёмника, которого хотелось собакую (псом лучше) назвать, а не Седой Гончей, но не тут-то было: снаряд из воздуха устремился к певчему мужу, заставляя его Волю Наблюдения страшно заверещать от нависшей угрозы! И надлежало реагировать немедля! Цвайхандер свитснул, прорывая толщу воздуха, с шагом хозяина в сторону встретил снаряд самым кончиком, стремясь его отбить, однако... Не отбивался такой снаряд, к великому сожалению Его Благородия. Спровоцировав взрыв самолично, Бард отлетел в сторону, заставляя ударную волну оказывать влияние на все вокруг: в силу расстояния, и на саму Тишь, которая уже пошла в отчаянную атаку. Пролетев мимо господина Мериллина на добрый десяток метров, и стараясь встать, восстанавливая дыхание, Бард возьмет клинок в нижнюю стойку, указав на линию выше горизонта его концом.

- Да вы же... Его Величеству меня отдать хотите... Ха... А он с меня три шкуры спросит... За наглость зову не внимать... Фух. Как при Вихретвари из-под Абессы... Что сжатым воздухом плевалась только всласть...

О монстре этом многие слыхали, как и о том, что его осьминожья зубасто-щупальцевая морда и огромные воздушные мешки делали его урагану подобным. Предпочитающая загонять добычу из чистой ненависти и насмешки тварь гоняла жертв воздухом, заставляя тщетно бороться со стихией, но предначертанный удар вспорол ей хитроумный орган, не позволяя прибегать к излюбленному инструменту. И на холмах, что принадлежали герцогине Абесской, Бриэль из дома Жирар, с тех пор видали только штили да легкий ветерок...

Взор двух аномально чёрных белков, что венчали яркие радужки золотые, простирался на противника столь пристально и глубоко, что казалось, Арес видел Тишь не сейчас, но в ближайшем будущем. А это, будем честны, та ещё заноза в извилинах мозговых. Видеть вариации действий, кои оппонент готовится предпринять не на уровне задумки, но на слое отвергнутых решений, что десятками мелькали в сознании опытного вершителя чужой воли.

Ещё до того, как восходящий удар Ледяной Скорби завершит движение, Тишь, проглотив разом все отправленные в её направлении «тычки», бросилась вперёд на клинок седого наёмника. В отчаянном акте попытки не выиграть дуэль, но однозначно не проиграть.

Все вариации в голове последнего суверена – верней сказать станет, пред глазами – сойдутся в одну единую картину зловещего замысла.

Кровь брызнула из разверстой раны «ассасина», – оный убийца собственным же решением подорвала шансы на выживание. И не сказать, чтобы стрелок слишком задумывался, куда именно ушли осколки льда, и во что окунулось щупальце, – всё же это не была полноценная конечность. Посему всё, что мог осознать Персиваль газовым чутьём, в этом карманном пространстве довольно пусто. И неуютно.
Но что было важным, холод и жадность «Волчьего Снега» – морозного потока – не впитали тепло человеческого тела, покуда ушли в пустоту внутреннего мира прыгуна пространственного. И тем самым мертвецкий хлад не приморозил рану, не прижёг льдом кровеносные сосуды. Долго с такой раной не побегаешь, когда у тебя половины бока нет. Счастье уже, что Тишь вообще мог атаковать. В последний раз. В стремительном рывке.

Левая рука, в Дипломатию облачённая, вдавила грозный клинок, что впитал вкус сладкого жизненного нектара с непередаваемым уровнем упоения. Фростморн уже ощутил вкус и насыщенность духовной материи Тиши. И этот вкус пришёлся клинку по нраву. Песнь, призывающая и подталкивающая, заполонила разум держателя, словно-то статический шум вдруг обрёл смысл и сформировал слова, кои звучат, но смысл в них не возникает.
В теле неюного логиста пробежалось осознание, что он вновь готов к рывку Гончей, и может провернуть это прямо сейчас, от молчаливого телохранителя ускользая.
Поздно.

Моргнул сознанием, дабы смахнуть наваждение Скорби, Монселе оказался в опасной ситуации той, когда что-то предпринимать смысла особого не имелось. Клинок Тиши преодолел линию руки наёмника, острие проходило сквозь ткань пальто. Сила Бьёде – продвинутая воля вооружения – устремилась по крови в место укола, стремясь создать антипод удару, что обратит угрозу вспять и отбросит её. По меньшей мере, задавить «рюо» Тиши собственной версией духовной силы.
Не успеет создать полноценный барьер. Может, задержать. Будь у седовласого стрелка хоть на полсекунды времени боле – глядишь, вышло бы. Но в нашем случае, хоть не дать превратить собственные кишки в кисель.
Атакуй Монселе, как нормальный человек, с правой руки – всё могло бы оказаться много хуже. Ведь тогда Тишь била бы в открытый торс. А так – всё же преграда чуть скосит траекторию движения оппонента.
Боль снопом взорвалась в голове, когда неровное лезвие вошло на половину длины, пройдя брюшину, словно раскалённый нож сквозь масло.

Ледяная Скорбь продолжала торчать в теле Тиши, пока чувство одиночества не нахлынет на холодную сталь. В металл облачённая ладонь левая Монселе, переполненная вторым потоком, более плотным и бурным, силы эфемерного Первичного Ножа – хаки вооружения, – отпрянет от Фростморна и тисками сожмёт кисть Тиши с намерением не только сдержать любой рывок, любое движение, даже мельчайшее, но и сдавить так сильно, что металл перчатки породнится с плотью «ассасина».

Щупальце, что потеряет всяческий интерес к внутренностям Тиши, дёрнется прочь из скучного и неуютного внутреннего мира, тут же в стремлении обернуться вкруг атакующего предплечья «ассасина» и захватить всё большее жизненное пространство, до шеи добираясь, лишь дабы обвить сдавливающим хватом. Иль не покинул газ, наёмником исторгнутый, пространства?

Суть не важна, ведь обрубить щупальце, отпуская, и восстановить столь незначительный отросток – станет работой даже не для сознания Монселе, но для инстинктивного толчка.

Два духа схлестнулись в брюшной полости Персиваля. Две продвинутые воли вооружения столкнулись лбами с силой равной, и хоть первый раунд был проигран всухую, второй обещал оказаться не столь простым.
Кровь проступила из уголка рта Ареса. Что-то убийца задел. И весьма серьёзное. Если герой ещё стоит – значит, кишки, или желудок. Не смертельно. Пока что. Прежде чем перитонит свалит седовласого мужчину наповал – пройдёт время. Может, день. Или несколько. А так ли это важно…

Список в миг замершего взгляда Ареса на лице противника уже взирал снаряжённым стволом туда же. С такой дистанции целиться – вторично. Даже с закрытыми глазами попадёт мастер стрельбы как Персиваль Монселе. Один миг – и…
Воздух дрогнул. Словно что-то иное повернулось в дрёме, или точней, будто птенец клюнул скорлупу и готовился выйти на свет. Монселе это уже однажды ощутил. Это не была та труднообъяснимая сила организма, что из сердца истекала. Это было что-то иное. В крови. Но не в той, что по сосудам бежит. Где-то глубже.
Взрыв газового копья прозвучал где-то там, в самом начале рывка Тиши. Но крутые парни – на взрывы не смотрят. У них своих дел полно. Хоть бы и превратить друг друга в салат.

Да, вероятно, Джеймс оказался в обстоятельствах самых нелепых, на какие мог рассчитывать в этот день. Чего только стоило, как Бард не отмахнулся, но чуть отвернул голову, демонстрировал одну из самых изящных шей, каких только – бабни… – Бабочник видел. То, с какой грацией Лютиус отвернулся от широкой волны брызг, вынудило немолодое сердце ёкнуть.
Это было восхищение истинным театральным жестом, до которого Меррилину было очень далеко. Так бы Джеймс и любовался зрелищем, ежели бы не граната воздушная, какая взорвалась на кончике острия клинка Барда да отшвырнула тело певуна на добрых, прости Господи, десяток метров. И шпион был не лучше.
Приобщаясь к забегу лётному, Бабочник приземлился в метре-полутора от противника, почти у самых стен ближайших к дубу домов, лавируя острием шпаги так, чтобы ударная волна не опрокинула, но помогала удержаться вертикально.

Видел, что Лютиус не обладал теми же силами по манипуляции воздухом, Меррилин не стал форсировать события, лишь показывая рукой с саблей-и т.д.- чем бы это ни было, что фон Каркштайр может подняться на ноги. Даром что в одной из своих уверен не был.
Дождался, когда противник приготовится, переведя дух, и когда встанет в стойку длинной защиты, дабы слова закончить свои, Джеймс чуть поклонится, как знак признания заслуги.

– Трюк Ваш, без сомнения, занимателен, милостивый господин. И подвиги Ваши воспевания достойны. – От цепкого взора шпиона не укрылось, что Лютиус уже дважды объявлял действие, что неуклонно исполнялось, или то был лишь морок воображения. – И станется ли герою Вашего ранга опасаться гнева монаршей особы? Спору нет, что в одно лицо против королевства смысла бороться нет. Но разве весь Авалон есть одна персона? Как видим мы, не столь уж. А утрируете Вы изрядно. Коль живым мы Вас намерение имеем взять, доказать противление станет не столь просто. А мой друг имеет свои склоки с местной системой судопроизводства. Он несправедливость допускать не станет. История та, разумеется, должна статься известна Вам, господин.

Джеймса прорвало окончательно, словно короткая передышка даровала второе дыхание. Благо, что встать на ноги и занять позицию – достаточный временной лаг для всей тирады, прежде чем Бард нанесёт удар свой.
Но не обманываемся тем, что Джеймс просто языком чесал. Клинки его всё так же были в руках, покрытые влагой и воздушной прослойкой, продолжая методичный танец невесомого и текучего лезвий.

[club36291248:bp-36291248_282862|Ролевая "One Piece"].

[id799844790:bp-36291248_282909|Maximilian],

Час битвы гремел своими финальными аккордами, и это чувствовалось в каждом моменте текущей сцены. Все шумело, кричало, вопило, изливалось, наполняя воздух какофонией, причем не столько звуковой, сколько душевной, намерением преисполненной. Особенный консонанс ловился у Барда и Тиши, - у громкого и неслышной, - ведь оба они были направлены на жизнь и свободу первого, которую они так страстно пытались защитить. Каждый со своего направления. Как могли.

Разница в составляющей духовной мощи у двух сошедшихся убийц, - думается, Персиваль не будет открещиваться от такого объединения, - не была столь разительной, чтобы здесь черненая дама возымела большое преимущество. Две неостановимые противонаправленные полюсом силы, будь кличимой та Силой Бьёде или «рюо», сошлись, насмерть сжирая потенциал друг друга. Только грубая физика была на стороне Тиши: так и прошила она тело Седой Гончей. Свободная левая рука её пыталась схватиться за горло оппонента, сдавить, сжать, пробить когтистой перчаткой, но... Уже на данном этапе, стоит ей даже и схватиться, поймет господин Монселе: выжала таинственная гостья весь свой потенциал.

«Ледяная Скорбь», не удерживаемая владельцем, рухнет оземь, словно бы сквозь тело провалившись, но не окажется под землей, - определенная физичность клинку вернется. Щупальцу же, что надлежало раствориться и воссоздаться вновь, также пришлось повторно вкусить не-прелесть небытия, потому как спрессованный элемент попадет под последнюю «волну» действия силы, что принудительно сменит тому план.

«Раскат» в руке Дамы-из-Тени дрожал, всё ещё держалось сознание за него, за это агрессивный жест как за последнюю надежду одержать верх. Отказывалась она бросать все на самотек, даже когда у самой, подобно Персивалю, струйки крови побегут из-под капюшона, что делал лицо незримым. Кашель вырывался из её уст, капли живительного багрянца на лик визави роняя. Но в моменте у Арес появится преимущество. Поймет он, что может теперь распоряжаться моментом, как захочет, ведь хватка на коротком мече ослабнет, а запястье, более не защищаемое напряженными мышцами, жалобно хрустнет под его натиском. Жалкие остатки жизни все также будут теплиться в груди Тиши, но степенно и смиренно станут они затихать: не было у неё возможности справиться с ранениями такого толка... А потому обмякнет прямо на руках у наемника и свалится, коль никто его не удержит.

И останется на сцене лишь один актер со стороны другой, - то Лютиус конечно же. Уж отдышавшийся милостью Бабочника, он стоял снова горделиво, уверенно, до конца свое состояние внезапно переполошенное приводя в порядок. Не ускользнуло от него, что приблизительно в сей момент, пока заканчивалось противостояние по соседству, волна узнаваемой мощи выскользнула из самого тела Персиваля, заставляя удивленный взгляд фон Каркштайра к себе приковать. Глаза немного подраскрыв, смотрел он то на мистера Меррилина, то на господина Монселе, даже и не зная, что толком дополнить. За удивлением, читалось и другое чувство, - печаль. Может, с Тишью досточтимый Бард был знаком не так близко, как обычно бывает у испивших братины, но персону ту знал, а потому смерть неприятно кольнула где-то внутри вместе с провалившимся кирпичом определенной ответственности.

- Станется, мой дорогой Джеймс. - немного опуская «Гордого Путника», молвит Бард. Стойка его все ещё боевая, но явно потерявшая часть уверенности. - В последнее время Его Величество больше суров, чем справедлив, и Авалон пылающий суровость только греет. Мне ли не знать.

Стойка его медленно изменилась: расставленные чуть шире ноги разогнулись в коленях и были собраны друг к дружке, пока цвайхандер постепенно начинал смотреть на землю. Осознание легкой, незаметной, малюсенькой бесполезности грядущей схватки безжалостным гвоздем впивалось в мозг, - и то отражалось в устремившихся вниз уголках губ.

- Утрировать горазд уж, то ведомо. Да мужа по поступкам я сужу, а не по слову. И видел скромный Лютиус противоречье, увольте от иного. - легкий поклон также украсил и его речь.

Несмотря на расслабленность общей позиции, Воля Наблюдения еще пристально смотрела то на Джеймса, то на Персиваля, готовясь к любому маневру, который те только могут предпринять: несмотря на всю расположенность к мистеру Меррилину, не мог себе позволить роскоши доверия сходу.

- А ты... Вы... Бес вас разбери, простите, господин. - мотнув головой, обратился он к Седой Гончей. - Так уж моей кончины пожелали? Разбей мне те три пули кости, по гроб бы жизни ненависти дал. А тело требуется Барду! Ключица, таз, ребро - все нужно! Да вижу вот, что меч я подними, не только их лишусь. - его взгляд заплясал от одного визави к другому. - Задам вам два вопроса. Что есть та склока? Второй озвучу опосля.

Песочные часы роняли небольшие кусочки кварца по одному, словно монах перекатывал чётки меж пальцев, степенно отсчитывая псалмы, молитвы, поклоны.

Монселе взирал в темноту капюшона Тиши, не обращал боле внимания ни на что. Видел, как вторая рука убийцы бросилась к шее «коллеги», Персиваль не открещивался от непреложной истины, но не препятствовал. По характеру движений было очевидным, противник теряет силы быстрее, чем хотел. Рана в боку оказалась слишком серьёзной. Пальцы вместо стальной хватки сжали яремную вену и сонную артерию. И отступили даже под простым давлением крови в шее Гончей.
Под хваткой наёмника рука «ассасина» поддалась. Казалось, стрелок уловил лёгкий хруст. Не перелома, но капитуляции организма под давлением менее пострадавшей силы.
Щупальце на плече не прекращало гипнотического и текучего движения до поры той, пока «не нащупает почву под собой», и обрастало слоем воли, направленной на усилие, но не на уничтожение. Оное остановилось, едва ноги Тиши начали обмякать. Сдерживаемая ложной конечностью наёмника «убийца» потеряла устойчивость и обвисла, словно-то тряпичная кукла.

– « Цепляется», – констатировал герой.

Раны тяжёлые, дыхание было глубоким, пока «ассасин» хватался за остатки сознания. Резким рывком логист выдернул кончик ножа Тиши из собственного живота, дабы отбросить его в сторону вместе с брызгами крови. Больно. Неприятно. Не смертельно. Пока что.
В руке противника не осталось сил, чтобы остановить акт пренебрежения к чужому имуществу. Как и сил, чтобы вырваться из щупальца – кончик тупой, но подвижный, невесомому суфле подобно, протянется сквозь зазор между лицом и тканью, заполнит пространство в стремлении стянуть маску с лица противника. Это был акт, который Арес считал, что имеет право получить. Взглянуть в глаза равному, достойному. В глаза, что уже не могли фокусироваться без усилий.

И Персиваль бросил тело слабеющей и теряющей сознание Тиши наземь. Не с избыточной грубостью, – он не швырял, как смятый кусок бумаги. Однако заботливым укладыванием нежным то было не назвать. Ровно настолько, чтобы Тишь не отключилась от болевого шока. И продолжала дышать.
Глядел на поверженного противника, наёмник потянулся рукой за борт потрёпанного, пробитого в паре мест пальто, лишь дабы вынуть из внутреннего нагрудного кармана склянку – небольшую, оная помещается в руке и скрывается в ней целиком. Седовласый стрелок припал на колено, от проступившей глубокой боли скривившись, и вложил фиал в руку Тиши.

– Полегчает. Твою жизнь мне не заказывали. – Наёмник не объяснял, что вложил в руку.

Быстродействующий яд, чтобы окунуться в сон и уйти мирно и без боли? Или просто обезболивающее? Логично предположить, что убийца должен бы носить подобный прозапас, чтобы сгладить переход на иной уровень существования? Предположений могло быть масса. Но станет доподлинно известно, что густая жидкость, похожая на кисель по консистенции, но с самым мерзким вкусом в этой реальности – суть была эликсир «Ящер». Алхимическое средство свадов, рецепт которого Монселе умыкнул вне рамок контракта. Хоть, формально, и не нарушал условий, ведь Дэвид просто его скопировал.
Так или иначе, Тиши предстояло решать самой. Хочет ли она принять предложение противника, которого секунду назад хотела убить – эдакая аура её желания до сих пор белым шумом трогала седую голову, – по контракту или искренне, не имело значения. Могла гадать, почему Арес Реквиема «Седая Гончая» сделал это предложение. Из цеховой солидарности? Из сочувствия? Из гуманистических побуждений? Персиваль всё равно не ответит.
Не отступило и странное чувство, которое Монселе испытал, во второй раз. Нонче… Интенсивней? Чище. Более явственно. Что-то проявлялось, и он пока не мог сказать, что именно. Нет времени на рефлексию. Нет возможности остановиться и продумать, осмыслить, осознать. А в затылке, или где-то бесконечно дальше, звучал волчий вой. Отчаянный. Двухголосый.
Левая ладонь медленно отошла от руки Тиши и проследовала к рукояти Скорби.

Даже не держа оружие в руке, последний суверен слышал яростный надрывный крик в голове. Фростморн жаждет крови, что он уже испил. Жаждет получить душу в бездонный колодец металлического голода. Не сегодня. Или не сейчас. Дипломатия сошлась вокруг холодной рукояти и сжалась с металлическим скрежетом, пока крестовина гарды отрывалась от земли, исторгая холодный дымок из пустых глаз металлического черепа.

Джеймс взирал на визави выжидающе. Без страха, – он был слишком зрел, чтобы бояться смотреть в глаза опасности, но и без бравады, в целом по той же причине. Видел, как поза Барда не дрогнула, не осела, не потеряла боевого настроя. Но ослабилась, будто перетянутую струну чуть спустили, лишь бы не порвалась.
То, как вздрогнул сам мир в ту минуту, не утекло из внимания Бабочника. Не был он уверен, что именно это было. Откуда произошло странное ощущение пустоты или, верней, слабости – неуверенное, но вместе с тем и настойчивое. Мужчина подозревал, что всему виной был Персиваль. Однако до сих пор наёмник таких финтов не выбрасывал. Да и Джеймс знал стрелка достаточно хорошо, чтобы приметить, если и краем глаза, быстро исчезающее удивление в очах седого. Это происходит инстинктивно? Фехтовальщик слышал про особо сильных людей, что одним взглядом заставляли людей падать ниц. Монселе? Могло ли это значить, если молва не исказила правду, что Меррилин сделал ставку на правильную лошадь…
Слова у Джеймса разнились с мыслями, покамест обязан продолжать забалтывать оппонента, лишь дабы удерживать клинок подальше от себя-любимого.

– Артур - человек необычный. Или слишком обычный как для короля. Он не терпит тех, кто перечит ему. Но и в его грубой речи есть понимание, что не всё в этом мире добивается через давление и ежовые рукавицы. Хоть, полагаю, он то и скрывает от посторонних глаз, дабы не потерять репутацию сурового властителя. – Слова Бабочника струились уже не столь поспешно.

Но мерно и степенно, словно и сам Меррилин выдохнул, когда Бард не перешёл в выпад. Читаемый. Однако быстрый и не менее опасный.
Вид Монселе, что вложил в руку Тиши что-то небольшое, навевал лёгкую надежду. Но вид того, с каким лицом Патер поднялся, вызвал тревогу даже у товарища по «команде».

Теперь наёмник видел совсем иную цель. Барда. Оскал дикий и жестокий протянулся от кончика губ к противоположному, тронутые кровью зубы обнажая. Лютиус задавал вопрос. Но герой не ответил. Заходясь левой рукой, он бросился в сторону фон Каркштайра, сверля его золотыми глазами. Ледяная скорбь пропела в воздухе, треща переполненной силой воли наёмника. Один удар. Один широкий мах, что желает смести всё на своём пути. Десяток метров превратился в два быстрее, чем кто-то успел моргнуть. Лезвие Фростморна устремилось вперёд, дабы обрушиться на жертву в таране том, что не оставит Барду шансов избежать столкновения.
Остановилось.
Бабочник, от резкой боли в ноге кривясь, встанет перед Лютиусом в стремлении сделать это быстрее него самого и вытянет руку со шпагой в направлении лезвия Скорби. Самый кончик тонкой спицы упирался в режущую кромку, ровно в середину острого лезвия, и не скрошился ни на атом. Не выгнулся. Монселе бы легко обогнул препятствие, будь на то его желание.

Теперича серые и холодные, немного усталые глаза встретились с Джеймсом в молчаливом высказывании, в котором было слишком много смыслов, чтобы упаковывать их в слова.
– « Не собираюсь я его убивать, дурак», – что значили его немые слова.
Товарищи молчали. И это говорило громче надрывного крика.

– Бесплатных ответов не будет. – Холодно отрезал герой, когда переводил взгляд с Бабочника на фон Каркштайра. – Ответ на ответ.
Наступила недолгая пауза, чтобы дать Лютиусу возможность ответить. Словом или простым кивком. Седовласому стрелку будет достаточно любой реакции.
– Ты спрашиваешь, что для меня наша схватка? – уточнял вопрос наёмник.
Аль переводил его в иное русло, не то, что Бард подразумевал. Монселе чуть помедлил, приподнял глаза и взглянул над головами собравшихся, в пустоту, что-то в голове представляя.

Скорбь опустилась, как и отошла к земле шпага Джеймса.
– Суббота.
Ёмкий и явно неоднозначный ответ, указать просто на день недели. С другой стороны, это была, в корне своём, правда. Для наёмника подобные стычки – повседневность.

– Кх-кхм… – откашлялся Джеймс в кулак, привлекал внимание и давал намёк, что вырванный из контекста вопрос был для героя чуть менее понятным, чем надлежало. – Он, друг мой, про твой последний визит на остров. Про ту... акцию… правосудия.
По мере сказанного рука Бабочника дёргалась то к лицу, то от него, раскрываясь и собираясь в кулак, наполовину сжатый, вновь – нож-сабля был заткнут за пояс, – чеканя каждое слово, словно в рваном поэтическом ритме. Очень уж красноречиво Джеймс жестикулировал.
Меррилин взвешивал каждое слово в опасении надавить слишком сильно, словно понимал, что любой избыточный намёк на травматический опыт может надломить самоконтроль героя. Во многом зря. Персиваль уже давно научился жить на грани депрессии, не ныряя в неё с головой.

– Вот как. Что же. Ничто. И всё. Авалон остался глух, когда революционеры жгли мой дом. Когда предатели вонзили нож в спину моего отца. Когда даровали титулы за кровавые деньги. Когда принимали в рыцари тех, кто был виновником нападения. Когда отдали линкор моей семьи в руки ублюдка, что привёз врага в мой дом. А раз правосудия нет, я свершил его сам. Осталось одно имя. Но я не знаю до сих пор, где он сейчас. Иначе казнил бы и его.

На последних словах Монселе взглянул на Список, где на одном из стволов красовалось имя «Сайлас Браервуд». Главный конкурент Монселе по торговым делам. Бывший конкурент, пока семья Монселе не пала составом полтора года назад, – к несчастью исчезнувших имён и многих революционеров, не полным.

– Моё имя - Персиваль Монселе. И мой вопрос. Что ты ищешь? – Вопрос не менее открытый, чем Барда, оставляя простор для интерпретации.

Но в том и была суть. То, как Лютиус ответит – тоже часть оного.
Серые глаза смотрели в очи фон Каркштайра. Без нажима или давления. Без нетерпения или злобы. Тот повседневный взгляд, которым смотрит человек, по боку которого медленно разрастается тёмное пятно. Дэвид повесит Персиваля на рукаве собственного пальто за то, что ему придётся отдирать запёкшуюся кровь от раны.

[club36291248:bp-36291248_282949|Ролевая "One Piece"].

[id799844790:bp-36291248_282968|Maximilian],

Вырванный короткий меч, обидно названный ножом, лежал сейчас без внимания в стороне, повиновавшись усилию Персиваля. «Раскат» не мог больше лететь вперед «Блеска», клинка первого. И их с хозяйкой роднило одно весомое понятие...

Брошенная вещь, - такое определение можно было дать оставленной на земле Тиши, которая уже не могла сопротивляться, а лишь скрипела хрипом, чувствуя, что повреждено куда больше, чем ей бы хотелось. Всё, что оставалось ей: уже не прикрытыми черными, вполне человеческими глазами взирать на своего оппонента, выходящего из боя триумфатором. Не скользкий ползучий гад, а твердо стоящий на ногах зверь, пусть это сравнение будет для него и несколько низменным, - но таким он виделся самой убийце. Её искаженное агонией лицо не было красивым в привычном смысле, - худощавое, острое, чем-то болезненное (не только от потери крови, та усиливала эффект). Воронёные волосы в укороченном каре отлично удерживались её шлемом-маской, но сейчас лежали, растрепанные и немного испачканные собственной кровью, расплескавшейся во время падения. Не было уже злобы, была предрешенность и продолжающая жечь боль. Нашлась рыба покрупнее.

Склянка в руке сжалась, стоило ей там оказаться, сколько было сил, а слова наёмника мало что значили в данный момент, едва пробивающиеся сквозь фонящее сознание. Был там яд: благость, смерть сейчас была избавительницей. Было там лекарство: оно принесет облегчение и покой, за которыми окажется ещё чёрт-те что. Рука потянулась, чтобы напоить хозяйку снадобьем, но только звенящий звук стекла услышит Персиваль, когда колба ударится о доспех: Тишь не смогла донести его до губ, оставляя последнее дыхание с сомкнутыми от боли веками... А лицо её разгладится от тяжести. В последний раз.

Лютиусу всё ещё было немного не до этого. Не успел он среагировать должным образом, выслушав речь Джеймса, в котором было немало правды, хотя упорно отрицал внутри себя бывший вельможа, что его примут с распростертыми объятиями после ряда сомнительных событий. Напрямую он - герой, убийца чудовищ, певец, местами обольститель. На поверку же... Некоторое количество вельмож пропало именно после его выступлений, когда не позволили уважаемым людям получить то, чего последние хотели. Или были слишком неудобными, чтобы ими можно было управлять. Авалон - место не только для интриг внешних, но и внутренних. Снимет ли подозрения Король? Даст ли амнистию, взвесив сердце и заслуги на чаше весов? Пока эти вопросы оставались неотвеченными... А влезать под всю эту феерию с «гвоздями» хотелось дважды меньше: причин было достаточно.

Но не успел ответить Меррилину фон Каркштайр, как бы не хотел, потому что взвыла сирена Воли Наблюдения, как будто бы в последний раз. Наверное, утихающее намерение Тиши в последний раз усилило его, чтобы тот точно не пропустил выигранный для себя несколько минут назад шанс. Взлетел «Гордый путник», но не концом вверх, а рукоятью, иначе бы просто не успели выставить оружие на пути неумолимого Ареса Его Светлость... Как он думал.

А помощь пришла, откуда меньше ждали, - Бабочник явил себя, ограничивая порывистость своего товарища ловким движением, а потому Бард аккуратно опустил цвайхандер вниз, аккуратно ставя кончик на выпирающий из-под земли корень и кладя руки на гарду. Бард нервно и коротко выдохнул, наблюдая за судьботворной картиной, над которой повисло молчание. Пока не прозвучало Слово.

Два кивка размеренных кивка стали ответом на условие Персиваля.

Но не понял тот немного формы избранной фон Каркштайром для общения, - действительно, она бывает хитрой, одетой вычурно, не распознаваемой сразу. А посему слово «суббота» не смогло удовлетворить любопытства экс-вельможи, однако, уже приоткрыв рот, творец сомкнул губы, уступая возможность своему предыдущему оппоненту молвить. И тогда уже господин Монселе поведал в полной мере.