Серые острова. Первый путь - четвертый остров. Усмард

- Отвечу тем же. - Смешливо бросила Джарвис к замечанию о благодарности и тряхнула устало головой. Уже несколько дней не удавалось как следует отдохнуть и сейчас это начинало сказываться, что, впрочем, Асперо решила пока отложить. Визит гостей навряд ли - теперь уж точно - затянется, а ей еще предстояло оказать последние почести Мастеру и разобраться с наследованием его власти между учеными чинами. Такое себе дело, зачастую напоминающее разворошенный чисто по случайности муравейник.
Одно радовало, руководили умами здесь не только амбиции и честолюбие осведомленных умов, но и весьма строгий кодекс жизни, собственно, свадского населения, который Асперо чем-то напоминал волчью хартию и потому оказался прост для понимания слету.
Вид Персиваля, однако, от мыслей организационных отвлек, вглядевшись в оный не сразу, красноволосая чуть поджала губы, сдеривая откровенную улыбку. Явно угадывался почерк как ее в местах, касающихся одежды - скверно, но времени на штопанье не только Персиваля, но и его обмундирования как-то не нашлось - так и Аспирина. Уж очень он любил своих пациентов, души в них не чаял, впрочем, такой вот терпкий лизь в макушку можно считать за знак особого расположения. Красноволосой даже стало интересно, чем же таким успел выделиться седогривый перед ее чешуйчатым ассистентом.
Не укрылось от Джарвис и то, что он выглядел и чувствовался гораздо здоровее, чем она его оставляла. Краткий более глубокий вдох дал ей учуять относительно знакомые ноты, говорившие по первой только одно: что-то влил целительное.
Внутренний вздох и возведенные к воображаемому небу очи, мысленно скребущие крышечку черепа, внешне никак не отобразились. Сколь бы ни ругала она людей, любящих ускорить процесс заживления через меру, сама была такая же и всегда бы нашла себе в этом оправдание.
Персиваль и Олимпия перебрасывались фразами, которые Асперо слушала, но понимала едва ли на полную йоту. Это не нервировало, скорее лишь больше утомляло, ибо, склонная к впитыванию новых знаний и навыков, она старательно пыталась в подсознании складывать пазл и собирать какую-то поднаготную высказанных терминов.
Зеркало. Осколки. Дозорный... Но явно не как дозорный, а как Дозорный? Картина, значит, на коже. Приятного все еще мало. Рафульгин это кожа? а, нет, это то, чем рисовали. А, нет, не этим, а.. эмоциями?...

В процессе вдумывания, вслушивания и попыток вернуть вывихнутый голеностоп на место без вспомогательных метод, женщина и сама не сразу заметила, как остановился ее зимнесолнечный взгляд на этой самой картине. Как постепенно мир вокруг словно бы немеет, холодеет и выцветает, оставляя перед ней только свет, льющийся мягко, ярко и трепетно, тянущийся, как вьюнок по забору, что вот-вот откроет свои нежные цветы дабы красоваться впустую.
Ей захотелось встать. Коснуться картины. Спросить Горыныча - знает ли он, коли написана она на коже, кому та принадлежала, не он ли и начертан. И образ, что вдруг обозначился столь явно, вызывал стойкое жжелание вглядеться, осознать в полной мере, задать какой-то вопрос.
Асперо захотелось коснуться картины и зайти в эту дверь, поскольку все ее существо бредило и горело желанием узнать...
Что узнать?
Почему все это случилось. Почему оно было таким. Почему она ничего не могла сделать. И что изменить, чтобы теперь, когда она уже видела хоть что-то, суметь - потому что не такова Джарвис, чтобы прикрыть сонно глаза и сделать вид, что увиденное - лишь морок с усталости, который случился с ними всеми, как галлюцинация или неведомая сторона мира.
Если она была, значит, ее пора ухватить за хвост.

Асперо встала. И шаг ее оказался быстр - дабы ответить на зов, дабы самой в ответ воззвать. Тем более теперь, когда дверь была открыта - получается, сейчас или никогда?
Хотя ошеломленное и стоическое молчание Горыныча, да охренелое "ля-я-я", прогудевшее где-то в подсознании от Песца, мягко намекали, что дело пахнет уже не керосином, а прям-таки соляркой.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Одного только взгляда беглого – но пристального – было бы достаточно, чтобы картина начала действовать. Мир незамедлительно сузился до размеров игольного ушка, а форму ему придавал сам холст. Но если мир и замер, то полотно пришло в движение.
Яблоня стала подражать раскачиванию веток, словно-то ветер в оные улавливая. Паук принялся перебирать лапами, покуда спускался вертикально вверх.
Но больше всего в движение приходила девушка – полностью лишённое звуков движение завлекало и завораживало. Нарисованные губы разомкнулись, но смысл их слов был ясней, чем полуденное солнце на чистом небе.

« – Отдай».
Без конкретики.
« – Отдай всё, без остатка».
Свои тревоги и печали. Улыбки и смех.
« – Отдай всё, что имеешь, и тогда сможешь войти».

Пространство за дверью выглядело немыслимо чуждым. Но вместе с тем, и бесконечно естественным. Там нет ни тревог, ни боли. Лишь только бесконечность.
Улыбка растянулась на бледных губах, а рука вытянулась к зрительнице в приглашении пройти по этой узкой тропинке и отбросить человечность. Ведь там, дальше – это не играет никакой роли.

« – Подойди ко мне, Асперо Джарвис. Отдай мне свою боль. Отпусти его. Позволь мне забрать твою боль. Я проведу тебя к нему. Он ждёт тебя уже долгое время».

Беззвучный призыв отражался напрямую в голову врачевательницы. И чем дольше контакт зрительный сохранялся, тем больше пустота нарастала в душе Асперо. Картина не спрашивала, но незаметно вытягивала всё сущее и человеческое в стремлении вобрать всё, что только могла.
Высосать саму душу из зверолюдки.

– Асперо! – голос издалека нарастал, как движение поезда, пока рука не подхватила очки на переносице и не сняла их, дабы разорвать зрительный контакт и тонкую связь с потусторонним. – Не стоит так беспечно доверять тому, чего до конца не понимаешь.
Персиваль вмешался в ту сцену и не позволил полотну выпить зрительницу. Но толика холода всё же в душе останется. Что-то забрать да успеется. Но что конкретно, вспомнить было проблематично. Его будто никогда и не было.
– Кажется, полотно не так просто, как кажется. – Подтвердила журналистка, в лицо шичибукай всматриваясь.
– Это и доказывать было не нужно. Это дверь. И она голодна. Я это чувствую, – заключил герой, покамест возвращался к Асперо вниманием, параллельно очки на своё лицо нацепляя. – Кажется, это моё. Что-то чувствуешь? Она говорила с тобой?
Седая гончая ухватил лицо той, что недавно его самого вытащила с того света, двумя руками, да не давал отвести взгляд от своего лица. Строгий и цепкий взор всматривался в очи девушки с ярым намерением рассмотреть что-то за ними, но в большей степени пытался выловить реакцию и свидетельства изменений. А касание несколько грубых ладоней отдавало чем-то зыбким, неощутимым владельцу сих конечностей, но не энергетике жеста. И не было в том и капли стеснения, но толика собственнического поведения, будто на столь тесный контакт обладатель серых глаз имел полное и неоспоримое право.

И пока Монселе был занят проверкой состояния спасительницы, Олимпия всмотрелась в полотно уже сама, но такого же результата не получила. Возможно, причиной было то, что она знала, как работать с подобными предметами искусства. А может, хищник притаился после сорванной охоты.
– Но если это дверь, то куда она ведёт? – задумчиво проговорила журналистка, локон на палец накручивая.
– Никуда, – почти в лицо Шичибукай буркнул неюный логист, за плечо отвечая.
– Иди ты.
– На полотне изображены все Часы-из-Нигде. Но не хватает одного.
– Коронованного роста.
– Именно. Он вошёл в мир смертных и теперь пытается войти в Дом. Возможно, что не запланировано Час покинул свою обитель…
Могло казаться странным, что герой отвечал Беше, глаз от Джарвис не отводя.
–… Ты что-то отдала туда? Спрашиваю, потому что это может оказаться важным.

[id213233084:bp-36291248_277078|Аладей].

Сюрреализм картины оказался настолько неправдобно реальным, что Джарвис ощутила дуновение ветра кончиками ушей. Слова она не слышала, она их видела, ощущала всей глубиной сердца, будто кто-то их вырисовывал прямо в гладкой сердечной мышце коротким узловатым кусочком яблоневой ветви. Заточенным.
Собственное одиночество вдруг хлынуло в разум, чуть ли не силком развернув эти самые уши, заставляя услышать и все осознать как-то уж слишком прямолинейно, словно бы не нуждалась она в высказывании всего того вслух. Только этого и ждала часы, дни, годы.
Тьма. Рассеченный алый рот. Слова. И дверь. Зовущая, тянущая куда глубже, чем Мост, куда страннее и исходящее от нее тепло. Хотелось верить, хотелось слушать, но вдруг среди всего сказанного этим немыслимым нарисованным ртом хрустнула ветка.
"Отпусти его."
"Он ждет."
Ха.
Шаг навстречу. И вытянувшаяся рука.
Ветка хрустнула так, что сотрясла собой мир до самых основ. И вот в этот момент все слова и мысли обрели свой окончательный смысл. Красноволосая, с распущенных косм которой вечный пигмент надеялся нагло слинять, оставив ее вновь седой или же по погоде - плешиво соболевой, обнаружила себя возле взывающей. И пальцы свои обнаружила, но не в принятии ее жеста, а смыкающимися на ее лице, а когти - впивающимися в непостоянную хищную плоть картины. Будь говорившая живым существом, пред ней оказалось бы одно из самых нелицеприятных зрелищ, что доводится видеть человеку: искаженный облик самой Асперо, безумно перетекающий из человеческой формы в звериную и застревающий где-то посередине безумной лисьей улыбки, между оскалом, стершим былую нежность, между глазами, что вместо теплого янтарного меда теперь пылали загробным огнем. Весь ее облик неведомо ширился, обрастая не то шерстью, не то чешуей, не то сполохами мертвого огня, при этом там, за скрюченными в болезненном стремлении изничтожить говорившее существо в самом бытии, угадывалась на деле все та же тонкотелая женщина с мягкими чертами и теплой улыбкой.
- Я жадная. И ничего не дам просто так. Но у меня есть для тебя дар. Дарю тебе свою... усталость. - Она улыбнулась, и когти полоснули вниз, что для живого человека означало бы лишение морды лица со всеми буквально вытекающими последствиями. Наверняка для картины это был пустой звук, но как же восхитительно Асперо было сейчас наплевать.
"Если он и ждет, то уж точно не так."

Асперо вынырнула из морока, как из чрезмерно горячей ванны. Измочаленная, мутная, но вопреки произошедшему в душе напротив рожденной столкновением пустоты зажглось пламя куда пуще, чем тлело все это время. Вспыхнуло, оставив в кончиках пальцев треморную дрожь.
Женщина вгляделась в лицо Персиваля, что теперь маячило прямо перед ней также явно, как прежде голая хищница. Всмотрелась в глаза, сама того не ощущая, с зеркальной тщательностью, как если бы изучала безинструментально глазное дно. Вот только его обеспокоенность таила совсем иное внутри, а не просто проблемы с мозговым и глазным кровообращением. Врачевательница позволила себе паузу чуть более долгую, чем дышалось, но ладони ее легли поверх рук седогривого. Его усталость, его тоску, его всепоглощающее одиночество и соль многочисленных утрат легла в чуткое дыхание Змея, что знал - ей и слов о том уже не понадобится.
И пока Монселе, глядя внутрь ее разума, перебрасывался с Олимпией фразами, Асперо склонила голову набок, как если бы хотела теснее прижаться скулой к одной из ладоней.

- Я вспомнила. Я дала.. толику усталости. Она просила все. Она обещала... Глупо. Не зная будто бы природы людей. Но я не тот зверь, которого она искала. Я зверь, в котором человека в разы больше, чем хотелось бы. И я знаю, что то, что она предложила, не имело никакого, гхыр ее дери, смысла.

И, все же, пусть говорила Асперо улыбаясь, но Персиваль невольно пострадал - по щекам ее теперь ниспадали крупные горячие слезы, такие, от которых даже больно глазам. Но и какие никоим разом не удержать, счастлив ты или же наоборот.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Неюный логист всматривался в лицо Асперо Алас Джарвис придирчиво и внимательно, в намерении вытащить визуально малейшие изменения. И при беглом осмотре всё выглядело вполне нормально, если отбрасывать всю противоестественность момента. Слова, что девушка поделилась с картиной усталостью своей, не могли не вызвать определённые опасения. Наёмник не знал доподлинно, что даже если зверочеловек ощущала небывалый прилив духовных сил, то было это в большей степени ширмой или анестезией. Как обезболивающее не отменяет факта боли, так и клочок души девушки оказался отколотым. Вслед за первичным подъёмом может наступить ощущение неестественной пустоты. А уж насколько серьёзным окажется рана, мужчина сказать не мог, – зависит от потерянных фибр. И хуже всего было то, что свято место пусто бывает лишь очень непродолжительно. И кто знает, что засядет в эту царапину, покажет лишь время. Но стоит ли утруждать разум владычицы острова подобными метафизическими размышлениями.
Путь очей миллиметрами измерялся, и серость их, выдавая беспримерную встревоженность, лоснилась схожими в той палитре оттенками. Или свидетельство перекидывающегося между областями ситуации настроения, или игра света, когда противоположная сторона от ближайшего источника света радужки светлей являлась, или… Кожа на руках – там, где ладони соприкасались с лицом девушки – увлажнилась, покуда ручьи из глаз сбегали вниз. И сколь бы сильным ни было интуитивное желание отдёрнуть руки, поглощённый наблюдениями Монселе не сразу заметил изменения в содержании солёной жидкости на руках. Но осознание догнало, – пристальный взор сфокусировался ни на чём ином, как на внимании Асперо, и сконцентрировался не на изучении песцового нутра, но на человеческой оболочке. Светлое лицо предалось изменениям, когда строгость слилась в неловкость, если не в лёгкую форму обескураженности. Отнимать руки в сию секунду стало попросту как-то неудобно. Стянулись губы в прохладном напряжении пред показом чужих чувств – скорей, и вовсе тех, которые разоблачать он не желал. Как и давать ложных надежд. Человеческая теплота, доверчивая слабость, незримая, но чрезмерно явная нить и её понимания наёмника – последствие от взаимодействия с холстом острей стали полоснуло, только ожесточённости голосу придавая.
– Хорошо. Будем считать, что отделалась лёгким испугом. Но впредь, просто совет, не стоит делиться толикой себя с тем, что явно не настроено дружелюбно. – Высказал наёмник наставления.
Покамест руки начал от лица Джарвис отодвигать, даром неторопливо, дабы быть уверенным, что она не потеряет неожиданно равновесия, и поддержать, ежели на то сложится необходимость.
– Это то, что ты искал? – возвращала к теме обсуждения Олимпия.
– Да, можно сказать и так. Хоть и не совсем.
– Я всё понимаю, но такую вещь лучше будет передать Виктору. Твоё стремление ожидаемо, но передача двери в Ничто малознакомым личностям - идея так себе.
Герой в момент тот шаг от Джарвис делал, да переводил на картину взгляд, чопорности поднабравший в наблюдении с высоты роста своего за девушкой, как отвадил драконову бестию. Не слишком-то уже думал Персиваль над словами и мадам Беше, в мысли иные погрузился. Картина смотрела на наёмника не более странно, чем могло бы бездуховное полотно без видимого различия цвета. Но силу в нём он мог ощущать явственно, как каждый мазок вибрировал и сочился изнутри во внешнее окружение.
– Сколь бы ни были мои надежды, что так я смогу расторгнуть контракт…
Пространно начал Персиваль и продолжил сверлить полотно глазами. Может ли Всадник апокалипсиса передать Ортхаксу картину, формально тем закрыть контракт и получить долгожданную свободу. Но может ли он доверять этому маньяку в достаточной мере, чтобы последний не начал юлить и давить на необходимость Бекмана для его планов.
– Умоется. – Только и заключил холодной остервенелостью седовласый, внутренний диалог подытоживая.

Образ логиста, при взгляде на оный, обрёл остроту и опасность, словно-то каждая грань стала бритвой, когда руки сомкнулись на дальней стороне произведения искусства. Сила разрушения упёрлась в гладкую поверхность, а руки напряглись. Картина не желала оказываться нарушенной, но её мнения и не спрашивали. Реальность задрожала, когда проход меж измерениями оказался затронутым с одной стороны.

Молодой мужчина выступал на публике в демонстрации искусства медиума и экстрасенса. Он-то знал, что является простым шарлатаном, но людям нравилось верить в мистику, были готовы даже платить за это деньги. И кто этот юноша такой, чтобы народ останавливать. Он только что закончил номер с трансом и гипнозом, от чего зрители задержали дыхание, поражённые, как актёр узнавал о человеке то, чего не мог знать априори. Все были шокированы, кроме одного, продолжал кой смотреть и странно ухмыляться.
Тихое помещение, взгляд на собственные руки. В очередном приступе бреда он исцарапал предплечья. Что-то изменилось с того дня. Нынче актёр мог явственно видеть прошлое людей, вытягивать их души и выворачивать наизнанку. Он не хотел этого. Заработать на самообмане людей – сколько угодно. Но не становиться медиумом. Всё чаще странный голод подступал к горлу. Всё чаще видения прошлого нарушали сон. И этот шёпот, кой постоянно требует. Возможно, если дать ему, что просит, то он отстанет и оставит театрала в покое.
Дождь. Ночь. Земля забивалась под ногти, пока руки разрывали свежеперекопаную почву. Глубина ямы всё нарастала, пока голос в голове требовал двигаться дальше. Творец на сцене стал нелюдимым, оторванным от людей. Денег совсем не осталось. Но ничем иным, кроме как следовать приказам, заниматься он уже не мог. Малейшее противление приносило страшные мучения физически. Особенно после того, как шарлатан дал слабину в первый раз. Ногти болезненно процарапали ровную поверхность дерева. Добрался. Осталось только расширить яму и вскрыть свежую могилу. Рот наполнился слюной, что и сглотнуть ту было сложно, чтобы не захлебнуться.
Чувство голода не спадает. Визиты на кладбище стали регулярными, ведь даже свежая плоть человека не приносила удовлетворения. Бывший актёр смотрел на ровную поверхность, натянутую на художественный планшет. Голоса в голове стали только громче, в хор превратились. Нужно дать этому выход. Те души, которые человек имел неосторожность тронуть, поддавшись позыву могильного рта, нужно было куда-то выпустить. И интуиция подсказывала, что картина – лучший вариант.
Усталость. Не осталось ничего от прежнего человека, что уже давно стал лишь оболочкой для чужой воли. Пальцы медленно скользили по бледной поверхности кожи. Не осталось ничего. Ни стремлений, ни желаний, ни цели. В надежде закончить картину бывший экстрасенс отдавал себя без остатка, – сначала фигурально, пока кормил полотно поглощёнными душами силами не иначе как от плода дьявола, вовсе не сладкого фрукта. Затем буквально. Когда на полотне проступил образ девушки, она безостановочно уговаривала отдать всю боль ей. И он отдавал. Без остатка. Без сожалений. Может, если отдать вообще всё, этот кошмар закончится. Ладонь целиком легла на краску, покуда проходила глубже в саму картину. Он был готов. От него всё равно ничего не осталось. Она обещает, что если шагнуть в эту пропасть, то дальше лежат лишь покой и умиротворение. А на картине проступил первый камень, что начал формировать дорожку к двери, ведущей за грань этого мира и как мироздания вообще. И пока голова не успела нырнуть в бледную поверхность, внутри начал клекотать новый звук, словно что-то пузырилось и росло, и что хуже всего – готовилось выйти наружу.

Мир трещал по шву, пока наёмник разводил руки в противоположные стороны. Картина сопротивлялась, но едва на поверхности проступила первая трещина, процесс было не остановить. Миллиметр за миллиметром ткань реальности растягивалась вместе с кожей человеческой. Напряжение давило на всех присутствующих на острове.

Воздух дрожал и противился, доходя до пика амплитуды движения, когда кисти героя, наконец, пересилили стойкость материи, картину на две неровные части разрывая.

Всё замерло. Наступили тишина и странное ощущение спокойствия, будто никто прежде не замечал тлетворного влияния, иль же просто привык к нему, но отныне всё встало на свои места. Стало правильным и закономерным.
Два куска старой человеческой кожи бесполезно опали на пол, когда как-то слишком уставший наёмник восстанавливал дыхание, к обыденному состоянию возвращаясь.
– Вот и всё. Больше этой дверью никто не воспользуется.
Олимпия ничего не ответила. На лице оной проступила странная печаль, когда у жадной до знаний журналистки утянули из-под носа любопытную загадку. Она была близка, чтобы распутать Гордиев узел, но тут Македонский постучался в дверь.
А Монселе ничего и не требовал. Молча достал из кармана брюк портсигар, стрелок вытащил две последние сигареты, как и вовсе не заметил пропажи третьей. Но действие говорило само за себя, покуда инженер закурил одну и протянул вторую Асперо.
– Я виновен в смерти Ликаниса. Кажется, его так звали. Так что чувствую себя должником. Если я могу чем-то помочь, сделаю без лишней радости и энтузиазма, – ровно высказался наёмник, слова эмоциональностью не наделяя.
Наступила краткая пауза, пока Монселе звучно выдохнул, подбородок да взгляд кверху вздёрнув, и словно-то в просьбе дополнил:
– Мне нужно выпить.

[id213233084:bp-36291248_277080|Аладей].

"Так ведь час-сто и бывает с-с-с тобой, да?"

Асперо спешно, да и вполне небрежно стерла с лица слезы. Да и с видом при том максимально дежурным, мол, химический процесс еще никто не отменял, смотреть тут не на что, граждане, расходимся. Пройдясь после этого еще и рукавами до спадающей быстро красноты, женщина подняла взгляд.

Вязкое чувство, что слезы эти предназначались не только и не столько ей, не отпускало, но и не душило. Вглядевшись куда-то внутрь, впустив кровь Змея бродить по внешней орбите со всей его чуткостью к подобному, Песец теперь молча взирала, как решается судьба. Картина, что на деле являла собой не менее, чем ненасытную черную дыру, кажется, замерла и прислушалась, навострив все свое взывающее нутро, направив его на Персиваля, словно надеялась отговорить.

И все же, вдруг внутренний взор не уловил проблески чужой истории, должно быть, просочившейся в память смерти из-за высокого контраста с миром живых. Образы бледные, похожие на выжженные в бумаге пятна, через которые едва-едва проглядывалась отрезочно чья-то грубая и выгрызенная изнутри жизнь.
Он нарисовал свою погибель. И не только свою.
Хорошо, что мастер Ликанис, множество боли переживший в жизни, не коснулся этой двери, не слышал ее голос. Кто знает, сколь глубока стала бы его собственная пустота перед погибелью, даже и не отдай он ничего.

= "Смогу расторгнуть контракт..."
Змей встрепенулся, а Асперо подперла подбородок рукой, глядя наемнику в спину. Скрип умирающей заставил шерсть на ушах неуклюже встопорщиться.
"Вот как. Вот, что это... тяжело жить, нося в душе чужой груз, но тяжелее собственного еще ничего не придумали. Гончая на привязи, гончая, кою попытались приковать сторожить двор в свободное от погони время. Легкая, звонкая, а ныне исколотая и испоротая, но с каждым днем все сильнее показывающая зубы и с каждым днем становящаяся все сильнее. Люди придумали породы, расставили границы, но оттого и ослепли, ибо никто не будет ждать от выдрессированной гончей рывок в обратную сторону и куда-то вверх. А это случится."
Чужое видение пресытилось в своей жестокости, выпило досуха остатки сил. Отдав часть душевной усталости, она приобрела лишь большую ясность и чуткость вместе с толикой новой пустоты, но бодрости то не прибавило. Тем не менее, покуда не закончены все дела, покоя не ожидалось, а значит и двигатель будет работать исправно, даже плюясь в собеседника топливом.

"А ты?" - глухо брякнул уже привычный лишний голос из недр разума, судя по тону - крайне удовлетворенный решением Персиваля. Он наблюдал, он слушал, он видел лучше, чем когда-либо. Но теперь взор его обратился к крохотному огоньку ее собственной едва живой души.
"Так ведь час-сто и бывает с-с-с тобой, да? Надежда, ис-с-стина... Ты ведь чувс-с-ствуеш-ш-шь, как с-с-сплетается обман вокруг рук. Мой, в том чис-с-сле. И отказываеш-ш-шься, даже когда тебе дают в руки не призрак, а целую лопату. Реш-ш-шение."
"Даже если сказанное и было правдой, ты ведь слышал и сам. Я слишком жадна. А еще.."
"Ещ-щ-ще?"
"Все это и есть я. Отчаяние, тревога, усталость, потери, ярость. Как сделать сладость слаще? Добавь соли. И вкус станет не просто сладким, он станет полным. Прими я покой в пустоте и не будет там никого, потому что кому я сдалась, коли стану пустой оболочкой без всех своих... причуд и приправ?"
В темноте и пустоте предвечного подсознания крохотный светочь выхватил блеск влажного глаза и угол змеевой пасти. И то, как поддернулся уголок чешуйчатый в диковатой улыбке.
"Я потеряла его и надежда уже давно стала сладкой тягучей болью. Но у него... у него нет и этого, Горыныч, не так ли?"
"Его надежда - в том, что ждет впереди. Время не лечит раны, но с-с-сшивает их крас-с-сивыми нитями шрамов, рис-с-суя на телах с-с-самые нас-с-стоящ-щие карты."
"Люди считают это уродством, между прочим. Да и ты не видишь будущего."

"Время - все еще с-старая с-слепая змея, набрасывающ-щая кольца на колоду, с-слепая беззубая кобра, что рано или поздно с-с-сожрет с-свой хвос-ст."
"Мог бы и не выпендриваться, напоминая, что время циклично."

Асперо подняла взгляд и обнаружила рядом Персиваля, протягивающего сигарету. Куда делась предыдущая, она бы сейчас и не вспомнила, как и момент, в котором очки перекочевали на его лицо. Приняв новую табачную страдалицу, коротко на нее дунув и воспламенив нужную сторону. Первая же затяжка породила собой долговатую паузу, в которую запросто решалась бы и судьба мировая, но красноволосая продолжала радовать легкостью нутра и просто ненадолго ушла в себя. Впрочем, вернувшись, поднялась на ноги, теперь глядя на Монселе разве что не сверху вниз. Без лишней властности, но жестко и прямо.
- Да, Мастер Ликанис Ястребиный. Тем не менее, Олимпия слышала, скажу и тебе. Долга никоего нет, супротив, вы острову недурственно помогли. Мастер же знал, на что шел, как знал и для чего, не суть важно, выполнена ли была его задумка. Быть может, как свад, он был и рад такой смерти, пусть и не совсем легендарной. Тут уж как время подскажет. И, все же, помощь твоя будет кстати.
Песец коротко кивнула Олимпии с вопросом во взгляде, есть ли у нее подобная просьба, после чего добыла из местного шкафа невысокий хрустальный графин и пузатый бокал. Налив половину, она протянула оный наемнику. Ром с Панголина, все он же.
- Но лучше останься в ясности. Не отрицай то, что увидишь и услышишь чрезмерно. Ты не перестанешь быть собой от того, что оглохнешь и ослепнешь по собственной воле.
Песец взяла второй бокал, налила и осушила половину за пару глотков, с огорчением отметив, что даже с Горынычем ром разве что ехидно покусывает кончик языка, но не более. Босые ноги звучно зашлепали прочь по коридору, жестом зазывая седогривого за собой.

Сигарета оказалась не так дурна, к тому же неплохо подпаливала все те занозы, что образовались за сегодня. Путь ее лежал в зал церемоний, а то, что слышали уши, явственно намекало на ненавязчивую правоту предположений: стоит дать людям время и они могут взглянуть на историю иначе. Под другим углом.
И, наверное, даже понять.

Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Скрывающий досаду – из нехватки сигарет произрастающую – Персиваль поджёг край патрона. Формально говоря он тоже умел показывать цирковые фокусы, и смог бы, моделируя газ на ходу, состряпать метан или пропан, а оба они горят недурственно. В итоге конечном Монселе ограничился простой, хоть и весьма занятной, зажигалкой. Клубы сизого дыма из двух пар лёгкого стали заполнять помещение, пока пелена незаметно стягивалась в демонстрации вентиляции помещения не самой качественной.
– Ястребиный значит, – подметил наёмник и подметал в голове изживающую себя информацию по свадам, пока оканчивал запрокидывание головы и выпускал гейзер из никотинового облака. – В том-то и проблема. Он не знал, на что шёл. Даже представить себе не мог. Хоть и поступил очень по-человечески, встретившись с чем-то непонятным - попытайся убить. Не получится - молиться никогда не поздно.
Встретился с Асперо глазами как-то излишне буднично, Персиваль попытался бокал напитка принять со всей ответственностью. Что со стороны могло выглядеть несколько странно, ведь на голове всё ещё царила атмосфера праздника из седых волн подросших волос.
– Поверь, тебе будет проще, если я буду не в ясном уме и трезвой памяти, – подытожил герой, в витиеватой иносказательности дивы разобраться и не пробуя.
Влил Монселе одной порцией всё содержимое бокала в глотку. Странно знакомый вкус наполнил рот и нос, пока тепло разливалось по телу и словно-то возвращало к подобию жизни.
– Что за сладкая вода…
Когда процесс пития оказался закончен, алкоголь всё ещё драл горло и сжимал связки, да превращал голос в хрип чуть сдавленный. Но эффект был непродолжительным.
– Ладно, на безрыбье сгодится.
Всадник апокалипсиса несколько кривил душой. Ведь по примеру медика на его собственном корабле, спирт для врачевателей – это основа безопасности. Так что могла бы Джарвис и поделиться чем покрепче. Но следовал требованиям этикета, наёмник не станет клянчить, лишь заткнул рот сигаретой и завершил этот тандем самоубиства с отложенным запуском.
– Я погляжу, вы нашли общий язык. – Вклинилась в происходящее Олимпия, разглядывая ровные ногти на руке. – Что же, раз вы пока обговариваете, я бы вернулась к библиотеке. Глядишь, что-то ещё уцелело.
Персиваль не ответил той словами, и только более уверенно моргнул, – мол, принимает позицию девушки, которой нынче точно не так уж и нужен телохранитель. Одним движением герой вернёт бокал владелице, но не в руки непосредственно, а на стол поставил, перехватывая власть над сосудом более ценным. Раз уж Асперо осталась при бокале и потягивает ром из оного, седому инженеру подобные ухищрения необходимыми не виделись.
Когда Джарвис пошлёпала босыми ногами по направлению к залу церемоний, – чего герой, разумеется, не знал или представлял себе крайне смутно, – Персиваль следовал за девушкой, да то и дело вливал в себя щедрые порции рома, из графина напрямую. Такими темпами надолго его не хватит. А наёмника или алкоголя, вопрос риторический.
– Ну так. Какие проблемы предпочтёшь переложить со своей головы на мою? У меня широкий спектр услуг. Но в архивы доставать какие-то сведения я не полезу. Долгая история, – на волне собственной мерно вещал Монселе.
Наёмник следовал за девушкой без отставания, но не обгонял и поддерживал темп, который задаёт босоногая.

[id213233084:bp-36291248_277085|Аладей].

..разверстая призрачная пасть змея, пытающаяся сомкнуться на ее уже порядком усталом теле вновь предстала перед внутренним взором так явно, словно столкновение было вот только что и все еще будоражило адреналином кровь...

- На счет не представлял - это не совсем так. Мир свадов полон недосказанностей и незримых ужасов, на коих они жили веками. А потому неведомая сражающаяся с живыми сила... учитывая меру, в которой я знала Мастера, для него это существо стало уравнением, решением которого была только смерть. И он не хотел, чтобы это была смерть кого-то из его воспитанников. Что же до простоты, как ты мог заметить, я скорее люблю усугублять, чем упрощать.
Ром все еще покусывал смеющиеся губы, когда Джарвис обратила взгляд к Олимпии, собирающейся вернуться в обитель мудрости, слегка пострадавшую от нежданной погони. Вслед за ней, желала того дева или нет, неторопливо побредет и Аспирин. Тем более, что его служба уже окончилась. И как ассистента хирурга, и как личного стилиста мессира Персиваля Монселе. Правда, указания такого Ас не давала, но чешуйчатому оно и не требовалось, природная любознательность всегда брала вверх.

Рома оставалось, к большому сожалению, не слишком много, но на двоих точно хватит. Вот только если один им утихомиривал сожаления и прочее болотное душевное шебуршание , вторая, кажется, только бессовестно полнила их, прибавляя с каждой каплей едва различимое в глазах "гхыр тебя дери, Горыныч, ну хоть ты опьяней, имей совесть, мышь хладнокровная".
Горыныч не сдавался, Горыныч тихонько хихикал о том, что в контракте прямо написано, от кого тело, а от кого не очень и что выпендриваться в моду вошло у всяких белошерстных.

Когда ее бокал опустел, она прямо на ходу развернулась, извлекла из рук наемника графин, отлила себе и вернулась в исходное шлепающее положение. Камень приятно холодил ступни, а хвост так и вился из стороны в сторону - все же, какой-то ощутимый процент усталости и правда остался где-то за порогом, заставив расправить плечи пуще прежнего.
- Архивы, значится, больная мозоль... Расскажи же, что за история.
Пока они шли, мимо канул и зал, из которого Монселе вышел здоровым, въехав полумертвым. Из перехода сбоку вышло несколько помятых интернов, которые, завидев Персиваля, встали едва ли не по струнке, склонив голову в уважительном молчаливом жесте. Асперо приложила ладонь к ключицам и отпустила, жестом показывая, что они могут и далее спокойно заниматься своими делами.
Спустя несколько зал и подобных встреч, где, судя по взглядам, почесть действительно оказывалась именно Монселе, женщина открыла дверь церемониального зала. Небольшой, но с потрясающей акустикой и витражными окнами, на которых все еще красовались свидетельства истории о короле, героях и драконе, он представлял собой квадратное помещение с постепенно сужающимся куполом, да многочисленным освещением (оконным и свечным). Однако, куда интереснее был округлый бассейн по центру, в середине короторого располагался увенчанный, кажется, тысячами свечей постамент. Сейчас на постаменте лежал Ликанис с терновым венцом в руках и цветками горицвета вокруг. Маленькие солнца, маленькие звезды...
- Не совсем проблема. Скорее - почесть. Скажи пару прощальных слов, вот и вся моя просьба. - остановившись за спинами учеников, учителей и разномастных ученых, Асперо аккуратно подцепила Персиваля за рукав и на цыпочки встала, дабы в ухо сие ему нашептать. И заодно отобрать графин окончательно и остставить в сторонку у входа.
- Хотя и простого чего-то будет достаточно. Для них много значит то, что ты сделал, тем более - не будучи мной нанятым.

Оставив рукав в покое, женщина направилась вперед, изящно нырнув в весьма густое собрание и прошмыгнув так, словно была челноком в ковровой пряже. Образовавшись по ту сторону, у самого бассейна, она перешагнула бортик. Над ее головой более не значилось никаких ушей, хвост не сновал за спиной, а подол юбки нещадно обмок. Она прошла в небрежной тишине к самому постаменту и остановилась у его изголовья.