Гранд Лайн. Гран Тесоро

Ее дыхание дрожало, зубы стучали, она могла лишь надеяться, что камера этого не различит.
Одна занимательная и такая простая деталь: как и многие, камера Графа имела минимально различимый, но все же индикатор подключения, слабое изменение цвета ракушки. Заметив эту интуитивно понятную разницу, Асперо не спешила расслабляться, но дала все же рукам волю, ощутив, как горло сжимает очередной приступ. Пальцы скрючились, а затем женщина взяла тот самый дневник и выдрала последние страницы. Аккуратно сложив их в несколько раз, она вложила их в декольте, так, чтобы в случае чего иметь возможность достать даже без рук. Очень тугая стяжка поднимала грудь, но при этом и достаточно тесно все схватывала, чтобы бумажки не ускользнули вниз даже при активном движении.
«Они не заслуживали таких страданий. Никто не заслуживал. Но теперь, думается, может и к лучшему, что я не могла помочь и она не выжила. Жить с таким… мне кажется, просто невозможно.»
Чуть накусив язык и ощутив кровь, Асперо сглотнула. Именно это несколько минут назад окончательно вывело ее из глубин дурмана, оставив только мутность взгляда и некоторую заторможенность движений. Теперь она сидела за столом, глядя на кольцо на ее руке. Граф явно лелеял свою неисполненную мечту о сладостном многоженстве, иначе она не могла объяснить его расположение, вызывающее еще один раунд тяжеловесной ярости.
Он покусился на все, что было для нее важно, на все, что было для Асперо свято. И теперь заглушенный его способностью голос, вернее, целая пачка, что сопровождали ее последние месяцы, оказались не нужны, чтобы она пришла в состояние катастрофической ненависти, холодного гнева, убийственного и почти мертвого. Сжав чуть пальцами кольцо и ощутив, как оно нагревает кожу, женщина ощутила, что именно оно виновато в ее облике. Выходит, Полночь сделал ее не только своим пленником, но и пленником ее собственного разума.
Это оказалось странно непривычно. Еще перед выходом с Батериллы Джарвис ощущала, как размывается грань, как ее единственная комната лишена возможности закрыть в нее дверь и незваная, казалось бы, гостья всегда нарушает покой одним своим существованием.
Как она сама вторгается в ту, существуя в собственной.
Теперь, наткнувшись на внезапно выстроенную дверь, да еще и закрытую наглухо, Асперо испытала почти физическую боль. Все эти дни и месяцы она оставалась едина сама с собой и двуедина… триедина в собственном разуме. О том невольно говорил и ее вечно срединный облик, что так…
Что так нравился Ему. Что был для Них родным.
А теперь ее отрезали не от чего-то «лишнего», как казалось бы десятки лет тому назад. От самой себя. От мыслей и чувств, что делали простой стакан граненым и наполняли его терпким, чистым, наглухо медицинским спиртом.
Она никогда не славилась излишней трогательностью или стремлением к милосердию, но была к нему готова. В тот день это заметно изменилось, преобразившись в новое, куда менее приглядное лезвие. Накопилось за эти несколько вдруг пробежавших лет столько, что наверняка часть ее отродясь соболевых волос уже окрасились бы благородной сединой. Но нет. Вечный пигмент на то и вечный, что дать ей серебро в волосы теперь мог бы только тот, кто дал ей и этот нестираемый алый.
Наконец, взглянув в зеркало, женщина видела перед собой себя, а не бледную немочь, морок, созданный искалеченным разумом, который пытался подогнать реальность под несостыковки в памяти. Алые волосы, убранные в высокую театральную прическу с украшением в виде крупной заколки со стеклянными вставками на манер каменьев изумрудных и гранатовых. Медово-янтарные глаза с оранжевым краем радужки, с непривычно круглым суженным зрачком, скрытые под искусным макияжем ссадины на лице и прокусы на губах. Островатый подбородок, шрам на брови,
С титаническим спокойствием она куда более нормально подвела ресницы и расчесала их видавшей виды щеточкой, незаметно бросив взгляд на камеру, а затем достала из ящика стола ножницы, предназначенные, кажется, для лент.

На секунду ей показалось, что они щелкнули еще до того, как она взяла их в руки, но дурман всякое мог привидеть, потому женщина пилкой выкрутила винт, что держал их собранными и взяла одну половину, заткнув ее в волосы под заколку. Ребра так болели, с каждой секундой ясности ума боль становилась все жестче, но при этом и отходила куда-то на задний фон, оставляя только отвратительное пульсирующее пищание в ушах.
Асперо прикрыла глаза. Постаралась вспомнить, как ее гипнотизировали. Вспомнила, как кольцо возникло в руке графа из ниоткуда и он надел его на безвольно висящую, еще чуть окровавленную руку. Сняв перчатку до кончиков пальцев и ногтем выдвинув кожу из-под кольца, врачевательница обнаружила засохшие частицы крови, которые не получилось вымыть. Значит, она помнила правильно. Значит, разум удалось обуздать и вернуть себе. На совсем ли? Не известно, но даже сейчас это требовало стальной хватки.
Значит, настало время. Асперо встала, подобрав при том юбку, прошлась по комнате и решительно толкнула дверь рукой, ощущая знакомый до тошноты запах. Ее ждали. Ведь именно этого, судя по всему, от нее и ждали, как результат старательного гипнотизирования, щедро приправленного «бурым туманом». Ее пробрало глубокой злобой и ненавистью, когда она вышла из душной комнатушки и вдохнула знакомый запах.
На нем все еще оставались запахи детей. Тех самых. Алани и Гийома. Их крови, их слез, их страха и глубочайшего отчаяния. Пальцы чуть крепче сжали подол, но, сохранив внешнее безразличию к миру, Асперо одарила Полноча слабой холодной улыбкой и изобразила уважительный поклон головой.
= Сегодня будет твое сольное выступление. Изволь оправдать мои надежды. — С различимым разочарованием дохнул Граф. Острые черты лица, бурбон, порошок… Мужчина прошел вперед и жестом поманил ее за собой. Удержав желание лишний раз сглотнуть набежавшую тошноту и ярость, Джарвис направилась по узкому коридору с обляпанными обоями. Ее встретила неожиданная тишина, хотя прежде здесь постоянно бегали дети. Носились, игрались, обсуждали свои почти взрослые штучки, свои кражи и решения, которые уже никто не примет за чистоту. Вспомнив это, врачевательница попыталась вспомнить, сколько их здесь было. Получилось минимум два десятка, если учитывать все голоса, которые она разобрала в боковых комнатах и тех, кого видела в закоулках.
«Скольким они уничтожили будущее?»
Асперо подняла взгляд, теперь глядя Графу в затылок. Ей хотелось, как когда-то, вгрызться в его шею, но она видела его, ощущала, видела насквозь, так, словно могла бы посчитать пульс без прикосновения, но то уж слишком.
И шаги казались вечными, и грохот каблуков резал уши, а где-то вдали она различила образ Графини Полдень, хотя точно знала, что не могла бы ее сейчас увидеть. Впрочем, тут же навалилась уже знакомая томная и почти теплая усталость. И Граф на мгновение обернулся у самого входа в присценок, чтобы почти ласково произнести:
- Забывай. Забывай ненужное, никаких волнений. Тебя ждет очередное выступление. Сегодня — особенное, вслепую.
Хотелось закрыть глаза. Но Асперо запретила себе даже думать об этом, потому что знала, что случится затем. Память плавилась, морок никак не спадал с концами, а доза вещества в крови пока еще оставалась достаточной, чтобы удерживать ее на краю. Еще и эти слова… Видимо, так звучал ключ, которым контролировался гипноз.
«Я вижу тебя насквозь. Я вижу тебя, хоть ты и думаешь, что я катастрофически слепа. Я вижу тебя и тебя увидят все.»
Джарвис словно пыталась заглянуть в саму навь, а может и сразу за порог, наплевав на все законы анатомии и нейрохирургии, которые были ей ведомы. Может и не наблюдалось никакого света в конце тоннеля, но так уж казалось, что если сейчас она сможет увидеть даже это, то свет проведет и станет ее оружием, таким, каким может стать только ее собственное тело.
А дальше…
Она слышала, как в зале шумят голоса. Дети, точно. Они собрались на его представление, где он снова будет лгать, как и все на этом Тесоро, будь он глубоко и надолго неладен. Асперо остановилась в гримерке возле зеркал.

Граф торопливо подхватил ее под руку, нащупывая заветное колечко. Он проверял все, постоянно, заглядывал в ее глаза, прощупывал.
Асперо знала, что ей нельзя даже ненавидеть его сейчас. Нельзя желать ему смерти. Нельзя представлять, как она наживую выкрутит ему все суставы и оставит несколько открытых переломов, как перетянет его шею жгутом настолько, чтобы жизнь сохранялась, но такая вязкая, что вдох будет похож на попытку всосать ртом болото.
Нет.
Тогда все зря.
Она может и освободится, но кто знает, чего это будет стоить ее людям, да и здесь все получитс поменять только огнем и мечом, что примерно равно «ничем». Вместо этого Асперо попыталась сфокусироваться достаточно, чтобы учуять хотя бы Джина. Попытаться увидеть сквозь все нарастающее безумие пыли, красок и звуков, ибо впереди в зале уже кто-то громко орал, пел и что-то отстукивал по сценическим доскам.
Почти получилось. Она смогла на какую-то долю мгновения проникнуть сквозь слои событий, ухватиться за ниточку, взять бы и дернуть, но…
Это ее собственные ноги, ее собственные каблуки отстучали по присценку плавную походку актрисы. Не смотря на сковывающую боль, приходилось почти поверить в придуманную воспаленным разумом историю, как добротному охотнику на лишний момент продолжить примерять чужую шкуру, чтобы поймать затем хищника, ставшего жертвой, за пышный хвост.
Асперо вышла на сцену. И грянула тишина. Все замолчали вдруг, настолько внезапно, что гром сейчас не произвел бы такого же оглушительного эффекта, как эта тяжеловесная тишина, куда более громоздкая и душная, чем сам дурман, граф и иже с ними. К слову о нем... Граф уже явно чувствовал подвох, потому что, пытаясь дотянуться разумом до своих подопечных, шичибукай дрогнула и опустила на мгновение полог уверенности в мороке. И ее захлестнула волна чувств, принадлежащих не ей.
Оглушила, как рыбу, уроненную на лед головой.
Ненависть. Глядя на нее, они все разом испытали такую ненависть, которой вполне возможно выиграть бой, одним только взглядом, одним только синхронным дыханием и сжавшимся кулаком. И ей сейчас нельзя было оказаться самой собой, той, что встанет посреди сцены, гордо подняв голову и приняв все это с прямым взглядом, заставив попробовать узнать, почему в ней нет страха или непонимания. Она была бы скалой, о которую разбиваются волны, но вместо этого на сцену вышла сухая тростинка, к которой со спины подошел Полночь с маской в руках.
Женщина мельком оглядела детей. Голодные злые волчата, воспитанные в крови и злобе, разряженные так, словно их только что выгнали из цирка, не только в размалеванных взглядах, в изуродованных дворовыми стычками моськах, но даже в их позах читалась скованность, брошенность и отчаяние. Забыв на мгновение о пленниках, захлебнувшись от гнева и ярости в дурмане, который еще не скоро оставит ее насовсем, Асперо отметила и те самые чертовы стулья, которым место давно на самой ближайшей свалке, и непомерное количество мерзкой лепнины, дыряво украшенной сусальным золотом везде, где можно, и пляшущие в ловких детских пальцах ножи. Предназначенные, разумеется, ее телу, а желательно и душе. Граф надел на ее глаза маску и затянул так, что можно было с узелка соскребать кровь от впившегося в кожу венца.
Но Джарвис так внезапно для себя почувствовала всю эту ненависть, что детские силуэты остались свечками во тьме гореть перед ее внутренним взором даже тогда, когда канула полная тьма. Бледно, но…
= Что же, Поющая В Золоте, сегодня настал день твоего звездного часа!
На полу вдосталь черточек засохшей старой крови, да и на стенах. Бурая занавесь, наверное, тоже не такая отродясь, но кто уже вспомнит ее родной цвет. Голос Графа торжественно гремел и раскатывался, с чем с чем, а с акустикой в театре все действительно недурно. На то он и театр.
Стишок раз за разом всплывал где-то на задворках разума, по правде даже не являясь нормального рода стихотворением. Выныривая из бурой жижи, опутавшей разум и кровь, Асперо вспоминала, что так Горыныч поведала о причине столь ярого собирательства в драконьих рядах.

Интересно, был ли драконов недуг уделом и Графа? Тогда страшно подумать, что же собирал, что делал своей броней он?
"И чах над златом он, да так, что брюхо мягкое им сталось, как броней. Чешуек бурых звон и злата реки под когтем, все это он хранил, храня тем и себя."
Судя по всем, этого же обгрызка хранила трепетная любовь к изуверству и насилию. Его собственное сокровище. Взлелеянное, вскормленное и хранимое. Он любил зрелище муки, желал его осознания в глазах жертвы, а теперь мог позволить себе развлекаться чужими руками. Судя по свежести чувств, он впервые давал детям «добычу», а Графиня, видимо, что-то успела натрепать им о ней. Что же? Она ела детей?
Или все проще и для них это она сама так поступила с «новенькими», с которыми им наверняка даже дали познакомиться? На ведь ясно давала понять, что для всех вне театра будет ясна именно эта история.
Ей принадлежат все эти ножи и стилеты. Их достаточно, чтобы ее изрешетить. Глядя на эти тлеющие перед ее взглядом во тьме огоньки, подпаленные алой злобой, женщина понимала, что перед ней два пути.
Сопротивляться, сражаться за жизнь и убить их всех — и графа, и многих детей. Ибо сражаться придется отчаянно и только в этом облике, если она не сможет снять кольцо достаточно быстро.
Выждать момент, избегая лезвий насколько это возможно, пока он не потеряет бдительность, и освободиться, чтобы потом предъявить правду. И не факт, что ее услышат и примут, в силу профессии Джарвис знала, как искусно разум способен ломать сам себя, если не может принять то, что выше его сил.
= Однако, помни, что если нашим внимательным слушателям не понравится твое исполнение, об этом тебе расскажет боль.

Асперо прикрыла глаза. Под повязкой вряд ли была какая-то разница от подобного телодвижения, но женщина обратила всю свою сущность к ним, чтобы не учуять — ощутить их присутствие, так глубоко и понятно, как только это получается, чтобы их юный и нежный еще исковерканный пламень сиял.
И он сиял. Грозой, желанием ее смерти, но медленной и пытливой, желанием изобличить ее перед смертью, желанием увидеть ее страдания такими, какие она их якобы причинила.
Возможно, кто-то на месте красноволосой раскаялся бы. Ведь ее жизнь и в самом деле не была столь уж белой и пушистой, она убивала, не всегда это можно оправдать самозащитой или иной пользой, порой смерть — это только смерть. И не сказать, что на ее руках не было детской крови, прямо или косвенно. В конце концов и Алань с Гийомом именно она привела к такому печальному концу.
Тем не менее, она не собиралась раскаиваться. Ее плата всегда была и будет такой, какую она заслужила, и голос, что навечно остался в ее голове, никогда не даст позабыть ни одной жизни, увиденной ею в лицо. И это не голос зверя, не голос дракона, даже не голос безумия, это ее собственный, тот, что остался стоять перед открытой дверью.
Асперо помнила про сложенные листы.
«Как бы ты поступил? Ты любил детей. Я знаю это. Я ощущала это, как и веское твое слово.»
Пламень перед ней разгорался, но обратив это новое, обессиливающее, истощающее до самой глубины внутреннее чутье на Графа, женщина ощутила только всепоглощающую тьму, такую, что желала погибели в самом жутком варианте, да еще и не только ей, но и всем присутствующим. В его жизни не осталось света, не осталось ничего, чем бы он дышал не вопреки, а ради, не осталось никакой отрады, кроме чужого мучения.
И это мучение, ставшее сладкой гнилью, теперь пленило все его чувства и мысли.

А он и рад этому отдаться без остатка.
= Будь аккуратна и осмотрительна, пой нежно и сладко, как мать поет своему ребенку колыбель перед сном! — сладкоголосо распел он, раскидывая руки в стороны и шагая в тень за сценой.
Дыхание окончательно сломалось, застыло в груди. Почему? Она не до конца понимала, почему, но догадывалась, как бы выглядел для нее сейчас ее собственный сполох живого пламени. Ярко алая вспышка, колючая и голодная, злая и…
Слова сорвались сами собой, руки сначала дернулись, а затем и вовсе вскинулись.
- Как же ты, брыдлый черт веревочный, смеешь пасть свою осклизлую разевать, о таком говоря?!
Когда она повернулась к Графу всем телом, первый нож выпорхнул синицей из рук ребенка и заставил Асперо покачнуться, когда попал почти в самый локоть поднятой руки. Конечность дернулась, взбрыкнула, меткости чаду определенно не занимать, но Джарвис так и не почувствовала гнева в его сторону. А вот к Полночи…
Она чувствовала глубокое омерзение, самое истое из всего. Сметать все на своем пути способное, но оказалось единственным, что не смог приглушить бурлящий вместе с кровью и ликвором наркотик.
И все ее мысли, всю ее разумность, на миг смело и разбило в ворохе прочих, смешавшихся. Второй и третий нож влетели в ногу и бок, дети явно игрались, полагая, что так обездвижат ее в порядок быстрее.
= Пой!
= Пой! Пой, поганая тетка!
= Пой же!
Они не хотели, чтобы какая-то злая баба причинила вред их «отцу».
Граф же, ощутив легкий испуг, не собирался отступаться так просто. Она ощутила его холодное стремление убивать, сейчас словно бы сдержанное поводком. Услышала щелчок затвора, нос почти умудрился уловить запах пороха — он достал ружье. Куда практичнее, чем молот, но не такое веселое.
= Сказано тебе, пой. Не важно, скована ты или нет, ты запоешь! И умрешь, как слепой тетерев, если петь не станешь!
«Туман» все еще цеплялся своими колючими щупальцами за ее разум, обхватывал, сжимал. Асперо ощутила головокружение, а в нос ударил запах крови, инстинктивная попытка перейти в другое, родное обличие, вызвала дикую боль в пальце, а потом и в руке.
«Я должна ощутить, куда ударит нож. Я должна понять заранее, куда выстрелит. Иначе мне здесь не выжить, а мертвая я не слишком-то хороший помощник своим подопечным. Хорошо, что здесь нет Санни или Азира, ведь я обещала их защитить… Но время утекает сквозь пальцы.»
Выбор стоял до больного простой. Попытаться сделать все и сразу, высвободившись и попытавшись раскрыть правду, но во-первых есть риск остаться без руки, судя по реакции кольца, во-вторых вряд ли правда будет иметь тот ощутимый эффект, на который все так рассчитывают в сказках. Имея немалое понимание в психологии, Джарвис знала, что так это ни гхыра не работает и любой факт, который ломает восприятие происходящего, требует долгого принятия, а оно и не факт, что наступит.
Второй вариант предполагал попытку затянуть, устаканить ситуацию. Немалое количество боли она способна вытерпеть, а если ей удастся сконцентрироваться в достаточной мере, кто знает, может, она сможет избежать части клинков и ранений. Чем, может, развлечет, а может и разозлит пуще прежнего — но оставалась необходимость рассеять гнетущее внимание Графа.
Повязка давила нещадно, кольцо жгло, рука дрожала, а на пол звучно шлепались крупные капли горячей крови. Странно казалось разобрать этот звук, когда вокруг то рычит из тени Полночь, то вопят в зале дети, но порой разуму свойственно дорисовать свет, цвет или звук, когда он точно знает, что должно быть.

Мгновение словно бы замерло, когда Асперо поняла, что ни одна песня не идет ей на ум. Кроме одной, такой тоскливой, но такой невыносимо подходящей…
Женщина сложила руки в замок и чуть опустила голову, как подобает жрице или просто молитве. Она не очень любила петь, по крайней мере, весь последний год песня неизбывно возвращала ее к потери. Но сейчас, наверное, это и оказалось тем, что было нужно. И не только ей.
- Позволь мне услышать еще хоть раз
Твой голос, твой шепот, твой теплый запах
Найти с тобой вместе из сказки лаз
Уснуть в твоих мягких и нежных лапах.
Позволь мне еще помечтать о том,
Как вместе мы учим деревьев имя,
Как вместе идем в наш уютный дом
Как вместе смиряем отца гордыню,
Позволь мне запомнить тебя такой
Из ласки, из яблок, из солнца света
Как будто бы ты навсегда со мной
О мама, позволь мне запомнить это.
Забыть про несчастье из дней кусачих
Забыть про кровавое злое лето
И жизнь одинокую средь незрячих
Без сна и без радости от рассвета.
Прости меня, но я всегда мечтала
Что вспомнить смогу голос твой и образ
Но мама…Я взрослая. Я устала.
И память моя — из лишений прорва.

Асперо думала, что не сможет спеть и первых три строчки. Песня невозможно тоскливая, до зубовного скрежета дерущая, сочиненная ею в далекое-далекое время, когда разум еще сам по себе романтичен и из собственной боли пытается сделать хоть что-то красивое.
Она не вспомнила бы ее в любое другое время, потому что тогда старуха, услышав заунывное пение, так настучала горе-стихоплетчице по голове, что, мнится, выбила всю дурь.
Как оказалось, нет. К концу песни женщина расставила руки в стороны, словно бы открывая объятия. Удар был ожидаем, но пока он так и не случился.
Они слушали, дети все до единого слушали, некоторые даже перестали крутить свои стилеты в руках, у многих на лице читалось замешательство или гнев, но какой-то такой рассеянный, иступленный. Словно они наконец вспомнили об утрате, которую, не ведая, сами себе организовали, но настойчиво старались перекрыть всем, чем только можно.

Обомлел и Граф. Он не рассчитывал, что женщина и правда умеет неплохо петь, не рассчитывал, что она решится на нечто серьезное, ибо в прошлые разы измученные и затуманенные, жертвы в основном что-то спутанно блеяли, первое, что пришло на ум, обычно совсем не подходящее. Была и певица. И она спела красиво. Ее, конечно, закидали клинками в процессе, потому что дети уже были научены и знали, что новые звуки боли неплохо скрасят выступление, а под конец, когда она совсем сбилась, и вовсе обкидали чем под руку попало, но сейчас история складывалась так, что ему совсем не нравилось. Он чувствовал клокочущий в разуме гнев, который грозил выплеснуться в любой момент, он крепче схватился за ружье, намереваясь вот-вот выстрелить, пусть только допоет…
Асперо не стала этого ждать.
Разводя руки, она сжала незамеченные по чистой случайности листы и сейчас вдруг взмахнула рукой, сминая их в пальцах и разбрасывая веером, так, чтобы не упали незамеченными.
= А НУ НЕ СМЕТЬ ЧИТАТЬ! — Граф понял до омерзения быстро, что происходит, но теперь вдруг заметался, что именно сделать. Холод сковал его руки, а мурашки толпой пробежались до самых пяток. Выстрелить в нее? Но они прочтут. Выстрелить в них или в листы? У нее будет возможность сбежать. В итоге он выбрал все же выстрелить в нее, ибо вряд ли дети что успеют понять, а потом удастся убедить их в чем угодно, а может и загипнотизировать.
Тьма рядом разбухала, тянула к ней свои щупальца, да и в сторону зрительского зала тоже.
Красноволосая ощутила это намерение так, словно ее обожгли утюгом, но попытка увернуться вышла не самой удачной. Пуля пробила корсет, будь он неладен, выстрелом Джарвис даже отбросило на ближайшую декорацию, но она уже содрала с глаз повязку, чуть не сняв себе вместе с ней и венцом скальп.
И взгляду ее предстало нечто совсем неожиданное. Граф и правда, откровенно говоря, разбух, преобразился, кольцо неимоверно жгло руку Асперо, а его гнев, подпитанный украденной у врачевательницы способностью к преображению, сделал из человека нечто огромное, ящероподобное, раздувшееся и порядком обуревшее. Мужчина увеличился в размерах, занимая теперь собой почти весь амфитеатр, его кожа приобрела нездоровые оттенки черного, коричневого, фиолетового и зеленого, покрылась щербинами и чешуей. С одной стороны над спиной его поднялось рваное крыло, с другой — просто неясной породы отростки, похожие больше на шипы в рваной коже, чем на что-то более-менее живое.
Кольцо сжалось на руке так, что почти вплавилось в кожу. Ни одно из ее собственных превращений, даже песцовое, не сработало, а дети брызнули в стороны, сбегая от того, чего в «отце» не могли и вообразить. Его гнев принял форму кошмаров из снов, из детских покинутых снов, в которых под кроватью живет всякое, но никто не придет, чтобы защитить, да и не к кому будет сбежать в кровать.
Потому что он все это и отнял.
Они читали, жадно вглядываясь в страницы и с ужасом пытались осознать увиденное, кто-то, кого женщина увидела взором внутренним или внешним, уже того не разбирая, спрятался в глубине зала, дрожа и плача, а кто-то неистово рвал страницы или резал их ножом.
Спрятавшись за одной из колонн, Ас искала теперь взглядом ружье, надеясь попытаться с его помощью хотя бы оглушить противника. Однако, его словно бы всосало в глубины самого Полноча, тогда как красноволосая оставалась без какого-либо оружия кроме нескольких разбросанных рядом стилетов. А с ее меткостью оружие выходило такое себе.
Думать не дали.
Рев раскатился по всему залу, сотряся его до фундамента. Огромная лапища ударила в сцену рядом с Песцом, образовав провал в подсценные пустоты, где обычно хранился старый инвентарь или декорации. Асперо чудом не рухнула вниз, но смогла уцепиться скользкими человеческими пальцами за край обрушающейся конструкции, колонна стояла едва ли крепче, чем сама врачевательница.
Вдруг прямо рядом с ней словно из ниоткуда возник огонек. Ребенок, из совсем мелких, с неким отчаянием приволокший к ней посох, заметно подрапанный.

Откуда он его взял, оставалось лишь гадать, но Ас почему-то подумалось о Джине. Не имея времени на вопросы или жесты благодарности, женщина схватила посох и откинула ребенка дальше за сцену, туда, куда вряд ли бы потянулся обезумевший граф. Вся белая часть посоха, покрытая чьей-то кровью, была изодрана вхлам, но лезвие и ракуша оказались в полном порядке.
= ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ОТНЯТЬ И ЭТО! ЭТО НАШЕ! ЭТО МОЕ!
«Да что это то, чувырла благородная?» - невольно спросилось где-то в мыслях, тогда как Асперо взобралась по разрушенному уровню сцены, соскочила с нее и взбежала по рядам полуобрушенных и раскиданных кресел. Чудовище имело какой-то нестабильный размер, оно словно пульсировало, становясь то больше, то меньше, а вместе с ним пульсировало и кольцо, то обдавая жаром, то утихая.
Отыскав быстрым взглядом изуродованное превращением лицо графа, Асперо перехватила посох удобнее и взрезала его лезвием воздух, отправляя воздушное лезвие в сторону шеи. Развернувшись на месте и чуть сменив позицию, она отправила еще три, каждый раз меняя угол на несколько градусов, но все их сводя пересечением в одной точке, прямо посередь морды.
Взвыв от боли, Полночь ринулся вперед, его когтистая лапа и шипастый отросток навроде хвоста метнулись в ее сторону с безумной скоростью, почти вбив женщину в пол, даром что на этот раз не обрушив, но пригвоздив когтями.
Ее спасало только то, что организм все еще имел большую прочность, чем раньше, до «встречи» с Горынычем. Не смотря на невозможность минуть человеческий облик, Асперо была крепче обычного человека в разы, ее раны быстрее переставали кровоточить, а адреналин плескался так, что никакой «туман» уже не мог его перебороть.
Но размер и сила оставались за противником.
Воткнув копье и в когтистую ладонь Полноча и тут же рванув на себя и в сторону, женщина отбросила его лапу с себя, практически разорвав мякоть и окатив себя вонючей смешанной кровью. Тут же последовал второй его удар, на мгновение оглушивший Асперо — Полночь ударил плашмя, словно надеялся убить ее, аки назойливую муху.
Когда она пришла в себя, в ушах звенело. Граф заносил целую ладонь для второго такого удара и распахнул пышущую смрадом пасть, намереваясь не то загрызть, не то попросту отравить… А может и голову откусить, кто его, изувера, знает.
Асперо развернулась на спине, ногой оттолкнувшись от ряда стульев, и откатилась в сторону. Вскочив на ноги, на вскинула посох оголовьем вертикально вверх и включила ракушу.
Огонь Горыныча, которым она последнее время подпитывала свое оружие, рванулся ввысь, опаляя пасть и почти сжигая язык твари.
Теперь уже оглушен оказался Полночь. Но его тело, пульсирующее и нестройное в своем странном облике, словно жило свою собственную жизнь.
Асперо на мгновение покачнулась, по дуге убрав посох за спину, она отшагнула, но не успела достаточно отступить. Концентрацию оказалось невыносимо сложно осуществить, когда потеря крови приближается к критической, а количеством дырочек в боку можно насвистеть Чайковского. Хвостообразный отросток ударил остистым шипом и отбросил красноволосую в одну из колонн, проломив ту телом шичибукая.
Оказавшись почти у самой стены, Алас с трудом подняла голову, и ту — как-то шатко. Глаза машинально закрылись, словно тело пыталось достичь энергосберегающего режима перед тем, чтобы…
«Пан или пропал, не так ли?»
В темноте зажегся огонь. Мерзотно-зеленоватый, словно его тошнило от самого себя, с какой-то червоточиной в самом центре. От этого огня исходило такое безумное желание уничтожить ее, что Асперо чуть не рассмеялась.
Не заметить это было бы сложно.
«Ну же. Я здесь не умру. Всего разок.. Суметь воплотить на себе этот чертов доспех, а затем ударить так глубоко, как смогу!»
Огонь приближался. Шумящий, вопящий, изливающийся кровью, а за ним нестройный хор замученных бледных огоньков, что оказались в смятении и ужасе от всего увиденного и узнанного.

Тот, кого они и правда чтили странноватым, но отцом, причем кто-то из них — много лет, прожитых на попечении Графа и Графини, теперь увидели его изнутри. И внутренность эта, откровенно говоря, пованивала, кабы не разила смрадом на мили вокруг.
Но больше всего ужасал детей не этот факт. А тот, что ради этого человека они отказались от памяти о собственных семьях, исковеркали ее под его указку, под то, каким он их выставил.
А он.. они — попросту вывернули все наизнанку, уничтожив то, что у них было и почти ничего не дав взамен.
Тяжесть собственного преступления сокрушила многих из них, опрокинула и почти уничтожила.
Граф подобрался, намереваясь одним ударом уничтожить эту красную мозоль, а уже потом решать, что делать с последствиями собственных игр с судьбой.
Он обрушился на Джарвис с ударом — одним, другим, третьим, тетр сотрясся и закряхтел, вот-вот угрожая сложиться в самого себя. Наверняка и Тесоро ощутит эту тряску в своих недрах, не смотря на сотни слоев золотой парчи, в которую был обернут как снаружи, так и изнутри.
Но когда он, сжавшись снова, занес свою лапищу, дабы ударить прямо по ее маячащей разбитой голове, Джарвис оттолкнулась от стены, его удар с неслышимым лязгом отбросило, а ее посох вонзился ему чуть повыше сердца. Кровь, куда больше похожая на чернила, брызнула на Песца, но куда слаще, чем хруст ломаемых лезвием костей оказался для нее скрежет уничтожаемого металла. Он носил второе, «замыкающее» кольцо именно там, именно там оказалось средоточие намерения отобрать ее облик, ее жизнь и все, что он посчитал своим.
Из последних сил Асперо надавила сильнее, пока Граф над ней сдувался и хирел, а на ее пальцах отрастали песцовые когти. Белоснежный хвост окропило черноватой кровью, а женщина встала над привалившимся на колено бледным и изуродованным Графом. Сняв с себя колючий венец, она с силой насадила его на голову мужчине.
С все еще опаленным языком, он только мычал что-то от боли, но Джарвис не слушала.
Она схватила его за руку и уперлась ногой в грудь, прямо каблуком в дыру от лезвия копья. Резко дернув на себя и через собственное плечо, Песец остановилась лишь когда услышала громкий хруст и новую порцию воя.
Ей хотелось сломать так каждую его кость. Но чутье — теперь уже звериное в купе с пробужденной волей — говорило о присутствии и без того запуганных детей. Жестоких волчат, которые должны были узнать нечто совсем иное.
Посему женщина чуть наклонилась к мычащему чудищу в человечьем теле и хмыкнула:
- И это только один процент из той боли, что ты причинил тем детям. Я бы изорвала все твои органы, подпалила бы твои «предметы особой гордости», причем медленно так, оставляя следы на каждом сантиметре тонкой кожи, а потом сломала бы каждую кость в твоем теле. Но давай ограничимся только этим, потому что ты не достоин сочувствовать им.
Подхватив вторую его руку, уже порванную в бою посередь ладони, она надломила кости также, как в случае первой, а после отбросила Графа в сторону, на стулья, ибо он все равно уже потерял сознание.
От кольца на пальце остался ожог. Джарвис с трудом стояла, прижав ладонь к боку, она направилась туда, где последний раз ощущала следы своих подопечных.
* * *
Асперо привалилась к дверному косяку, оставляя на нем темные пятна. Представшаяя ее взгляду картина оказалась настолько чудовищна, что она не могла заставить себя в нее поверить. Но все же нашла в себе силы заглянуть по ту сторону и обнаружить тлеющий пламень…
Всего один.
Сглотнув плещущуюся в горле вязкую кровь, женщина прошла вперед и рухнула перед сидящем у стены Джином. Его спина оказалась истерзана так, что можно без труда рассмотреть кости, правая нога превратилась в лохмотья из мышц, обломков кости и рваных жил. Судя по бледности, он давно должен был истечь кровью, но все еще держался.
И, что заставило сердце красноволосой лишь пуще сжаться, держал в руке стиснутый до белых костяшек на почти синих пальцах ремень ее сумки. Асперо тут же зарылась внутрь, припав рядом с ним на колени.

Сзади скапливались волчата, в их руках все еще были ножи, но Джарвис знала, что никому не даст больше даже притронуться к Джину. И теперь в ее руках было вдосталь силы для этого, не смотря на то, что сама она едва держалась в сознании.
Но они просто стояли. Смотрели. И видели не только его.
= Госпожа… Девочки... - Джин даже не хрипел, сипел, попытавшись схватить Асперо за руку. Песец словно не слышала, она искала в сумке снадобья, а теперь, найдя, зубами выковыривала поробку. Он попытался воспротивиться, однако женщина оказалась неумолима, схватив его за щеки и сдавив, она влила лекарство ему прямо в рефлекторно открывшийся рот, а затем полила поверх кровоточащих ран.
Он схватил ее сильнее и попытался оттолкнуть от себя склянку.
= Им!
- Их нет с нами, Джин. Нет их больше.
Джин стиснул зубы и перевел взгляд в сторону. В темной стылой комнате, насквозь провонявшей гнилью и кровью, висела подвешенная за горло на крюк изувеченная Атали-Энна. И без того немая, она словно бы теперь была за это наказана. Но все равно, не смотря на множественные раны и разбитое тупыми ударами тонкокожее тело, умудрялась выглядеть по-королевски. Быть может, тому виной платье, а может и не вяжущаяся ни с чем снисходительная улыбка на потрескавшихся губах.
Солнышко лежала рядом с Атали. Ее искусственная рука была вырвана с мясом и отброшена в сторону, но с ней все равно в чем-то вышло легче — ее убили крестообразным ударом меча через все тело. Из распоротого живота, конечно, выглядывали органы, но эта картина уже стала привычной для тех, кто и сам сражался вблизи.
Джин прикрыл ладонью лицо, сипло и резко вдохнув.
Асперо обняла его, спрятав бритую, украшенную татуировками и шрамами голову в ссадинах в своей груди, прижала так крепко, как могла, чтобы не причинить боль.
И сама опустила голову, прижав уши к затылку.
* * *
Потребовалось несколько часов, чтобы хоть как-то привести в порядок себя и Джина. Джарвис прежде всего почти «собрала» его ногу, воспользовавшись одним из местных столов и помощью пары детей. Эти были совсем недавними и их ужас сковал немало, но гнев оказался сильнее, чем желание психики защитить саму себя. Они помогли Асперо связать графа и поискали Полдень, но той и след простыл, словно никогда не присутствовала здесь. Даже из детей никого не забрала.
Песец закинулась столькими энергетическими тониками и составами, что ее слегка потрясывало, одним только усилием Горыныча женщина не истекла еще кровью, как компот из дуршлага, но она так стремилась спасти Джина, что не могла себе позволить передышку. Он должен был жить, он сделал для них все, что мог, и обязан был не просто существовать, а в лучшем виде из тех, что еще возможны.
Она собирала раздробленные пальцы, скрепляла скобами кости, сшивала мышцы и кожу, впервые истово молясь всем, о ком слышала и кого знала, лишь бы он сдюжил, лишь бы не отторг все к чертям собачьим.
Когда же наконец она сделала все, что можно, а анестетики наконец взялись, дав стрелку провалиться в мучительный болезненный сон, Асперо оставила его в покое, разве что накрыв простыней, и вышла прочь.
Сев снаружи, она стала искать трясущимися руками в сумке свою трубку, но той и след простыл.
= Вот. Возьмите.
Голос со следами подростковой ломки заставил красноволосую поднять голову. Перед ней стоял парнишка лет пятнадцати и держал мятую пачку сигарет. Кивнув в благодарность, женщина подпалила неровную сигарету, дыхнув, и зажала ее в трясущихся губах.
= Что теперь с нами будет? Мы же… сироты, в конце концов. — Потряся ногой в мыслях, парень сел рядом и тоже закурил. Светловолосый, всклокоченный, осунувшися.
- Может, вас заберет дозор. Расфасует по приютам. Кого постарше могут взять в кадетский корпус. Обычная жизнь для многих из вас все равно, увы, уже навсегда закрыта. — Песец скосила взгляд на ребенка и тряско выдохнула, вновь ощутив комок крови в горле. — А чего бы вы хотели?
= Я не знаю. Многие разбиты. Бродят, как привидения, бормочат, что все это ложь, ищут «маму», кто-то вон пытался к графу попасть.