Серые острова. Первый путь - четвертый остров. Усмард

"И все же сон для некоторых давно перестал быть сном."
Бубнеж седовласого заставил вдуматься пуще прежнего. Джарвис всю дорогу - уже обнюханную и даже не раз - раздумывала о том, что видит в Персивале. И покуда картина эта вызывала противоречивые ощущения. Не из тех людей, кто смог бы просто... остановиться. Не из тех людей, кто не пытался. Не из тех, кто стал таким по воле собственной изначально. Утомленный и в то же время пылающий изнутри каким-то нескончаемым пламенем.
Будто странная заноза где-то в глубине застывшая все переворачивала постоянно с ног на голову, некое постоянное движение..

"С-с-странная ты."
Асперо не стала бы отрицать, даже если бы имела намерение ответить, но оного не наблюдалось. И даже на бухченные слова наемника не стала голос подавать заново, решив, что в оном есть его собственная боль и, что называется, неспроста.
Вместо этого что, где и нахрена она почти наслаждалась переменной тишиной института, наконец давшей отдых чуткому слуху, даже стоячий, никуда не спешащий воздух, казался скорее благостью - к счастью, и прохладным был, не смотря на теплые светляки. Оное если поменять и хотелось бы, то лишь на поляну знакомую, с чадом костров и чуждой, но такой живой музыкой.

Если подумать, изначально Усмард ведь был храмом, а все эти помещения - кельями разного рода, племени и предназначения. Быть может, оттого и стремились оные внести посетителям в основном покой, а не иного рода ощущение.
- Позволь, ремарку все же внесу. Заказ заказом, просьба просьбой. Если тебе нужен будет на то именно заказ - то просьба моя станет оным. - В ответ на слова о вежливости, женщина с виду безобидно хмыкнула, но прищур вдумчивый явственно давал понять, что имелось в виду.
Благо, раздобыть заветный чеканый кругляшок в ее положении уж точно не стоило труда.
Вот только тревожное ощущение занозы, что исходило, кажется, от дурственной треугольной хари, не оставляло от себя ничего, кроме выжженной пустыни.
Даже слов не дало...
Тем, собственно, больнее и жгло.
И тем страннее казалась тишина, разбавляемая лишь запахом, да звуком донельзя знакомым ее же емкости. Видимо, уже действительно с концами подаренной, но без каких-либо сожалений и даже с толикой радости. Что уж поделать, любила Асперо, когда вещи обретали жизнь в руках, которые в оных нуждались.

Пальцы побрели по рисункам старинным, историей и любовью наполненным. Не нарисованные - кропотливо и тонко вышитые, они и правда демонстрировали становление государства на костях. Чужих - Змея - своих - воинов, на костях тех, кто жил после. И любая дорога так или иначе окажется устлана ими.
Всегда кто-то останется не у дел, а кто-то одержит победу, и именно он станет написавшим историю, определившим оттенки добра и зла, а зерно отделившим от плевел. Кровь становилась в этих рисунках багряным ожерельем, достоянием, трофеем, добычей.
"С-с-странно от пес-с-сца слышать мысли о судьбах человечности в пределах королеств."
Голос Персиваля выдернул из раздумья, причем жестко и холодно окунул в реальность, полную еще неразобранного достояния старости и умов, возможно, весьма пожилых. Чутье нутром - штука, конечно, относительная, но всякой женщине понятная, та самая история, когда все, что ты потерял, мать достает несмышленышу прямо из его поля зрения.
Но времени работа все равно требовала, при том немало, судя по пятнышку солнца, ползущему по небольшому глубокому оконцу, его раме и книгам на столах подле оного. Гобелены, рисунки, зарисовки, даже несколько чертежей... Такой работы даже хотелось. Молчаливой, кропотливой, касаний к чьим-то старинным словам, мыслям, памяти, что инстинктивно мстилось сохранить.

Пока она, оторвав взгляд от последних записей, не уткнулась в странно пронзительный взор седовласого.
Молодой - и нет. Душой старше многих живущих.
Усталый путник.
Тот, кто пьет в беге истовом от собственного голоса, даже не от чужого, от собственного воя души.
Волкодав, осевший у очага, но зубы щерящий, попробуй только руку вытянуть к загривку.

И, все же...
Что-то еще. Там. Хочется руку протянуть и дать, как тростинку, как вздох еще один под водой, но вода та настолько синяя, что почти черная, и не видно сути.

Долго, даже больше, чем нужно, вглядывалась она, пока задумчиво не произнесла где-то на грани голоса и вздоха:
- Твои волосы куда краснее моих, а на душе куда весомей груз...
А потом, словно то было лишь наваждением, почти не изменившись в лице, чуть тронутом печалью усталой, продолжила, дав волю только слабой, но прямой улыбке: - Что ж, какие могут быть возражения, пойдем. Здесь есть еще три хранилища. Времени у нас точно... Много. Если за тобой и твоим кораблем, конечно, не следует еще какая орда любителей старинной макулатуры.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Усталый, несколько от чувств скованных и топленных в пучине бессознательного, взгляд скрывался за тонкой оправой сложных очков из двух пар стёкол. Покуда маска окончательно на лоб сместилась, будто снять её в сей час можно, но рука не поднималась. И в тех иллюминаторах души человеческой отражался блик от нескольких источников скудного света, что удерживал помещение в тисках полумрака, вынуждал время замереть между дремучей темнотой невежества и заревом познания истины.
Нутро героя скручивало и выворачивало всё сильней, и не могло то не раздражать. Ведь были остры чутьё и восприимчивость неестественная, дарованная или проклятьем ниспосланная, от мест тех, что душа видела за границей самого чистого из зеркал. Оно было здесь. Кричало и рвалось. Персиваль слишком хорошо знал это чувство, поскольку уже ощущал усиленные проявления его в моменты просачивания необъятной воли в души людские.
Разум лихорадочно, вместо хладного размышления, вырисовывал картины панического бегства от реальности. Кто-то – тот, что автором был, – стремился скрыть собственное творение, не в силах уничтожить оное. В ушах шуршали отзвуки былого, когда слой за слоем толстой краски падал на основу из чужеродного цвета, рождался кой так далеко, что не в силах будет узреть ни один господин и с самой высокой башни, да обладая самой качественной оптикой – шедевральным произведением инженерной мысли.
Образ наёмника, что с очками и света отблесками, стал больше сову напоминать, нежели человека. Хотя по выправке и осанке не иначе как охотничьего пса, что след взял добычи и отныне следовал зову инстинкта из глубины сердца и кончиков нервных окончаний.

Получил разрешение какое-никакое, Персиваль оттолкнулся от стола и направил шаги в сторону стеллажа, где нестройным рядом на иссохших полках покоилось несколько тяжёлых рам для картин.
– Звучит как философская завязка очередного морального нравоучения. – Задумчиво выдал наёмник на заявление о красноте волос.
И на девушку боле не обернулся, будто желал взором встречаться как можно реже. Могло даже показаться, в том была какая-то извращённая форма страха.
Что руки по локоть у наёмника в крови – это он знал. Сам же отстирывает манжеты рубашки после каждого грязного события. Но неоконченная мысль так и повисла в воздухе, когда руки логиста прислонились к натянутому поверх деревянного каркаса полотну и извлёк, отодвинув соседей чуть в сторону, первое полотно.
Глаза жадно всматривались в месиво из застывших красителей, что формировали угрюмую в палитре сцену очередного исторического события. Незнакомый мужчина возле белого, как снег, коня, кой на дыбы вставал в самом разгаре незнакомого сражения. Могло проступить любопытство, что было связано с секундой, исказилась коя от реальности, сколько мог художник всё исказить. Но нужно быть, вероятно, самым что ни на есть свадом, дабы понимать смысл каждого мазка и цвета, выбранного для творения.
– Возвращаясь к вопросу о контракте… – мимолётная пауза рассекла фразу надвое, как немой топор палача. – Не стал бы я тем утруждаться. Лучше обождать и посмотреть, к чему приведут мои поиски.
В благодарностях за непротивление действиям герой растекаться не спешил.
– Не в последнюю очередь, что распорядителем моих работ выступает личность, с которой хрупкой девушке лучше не пересекаться. И я говорю не о его мерзких манерах общения.
Глаза же продолжали гулять от сантиметра квадратного к соседнему в поисках ключа к разгадке секрета. Дал себе отчёт, сколь странно сейчас выглядит, Монселе на краткий миг отстранился, чтобы вернуть картину на законное место и устремить руки к следующей.

– Возможно, скажу что-то странное, но не припомнишь, чтобы кто-то жаловался на тихие шепотки из ниоткуда? Или странное чувство тревоги возле каких-то конкретных картин?
Осознавал, что с каждой новой вводной он раскрывает всё больше карт, герой решал в голове витиеватое, будто уравнение, размышление, сколько правды он может раскрыть, чтобы не оказаться под прицелом санитаров. Если на Усмарде есть помещение для душевнобольных.
Но смотреть на Асперо не решался. Не хотел даже давать себе повода, чтобы проникнуться чужой эмоцией. Успокоить. Дать призрачную надежду. Сказать, что тот, кто ищет её, одномоментно и невероятно близко, но и катастрофически далеко. В груди пружина оставалась напряжённой, когда запертая эмоция и память дёргали единственную нить доступную, тянущуюся напрямую к подкорке мозга, словно колокол со шнурком, наружу выброшенным. Нельзя поддаваться. Не тогда, когда всё может резко пойти не по плану. Если она поймёт – от вопросов будет не отвертеться. Если вспомнит – печаль и вина сломать могут оголённый разум.
Нужно сделать дело, рассчитаться ответной услугой и вставать под паруса.
С мягким шорохом новая картина выехала на свет, опираясь краем на деревянную полку стеллажа, а на диагонально противоположной стороне – удерживаемая рукой наёмника.

[id213233084:bp-36291248_277029|Аладей].

"Кос-с-снись."
"Даже и не подумаю. Вот теперь, когда ты этого столь настойчиво требуешь - даже не подумаю."
"Мое любопытс-с-ство нам еще не вредило. Вс-с-спомни Рене."
Медленный вдох одним лишь только носом, воздух острый, колющий прямо сознание. Асперо позволила разуму, ушедшему на мгновение в изучение чуждого взгляда, кануть в пространство между временем, истиной и тишиной.
Белое поле. Снежное, как волосы поглощенного поисками гостя. Но, если подумать, крови на нем вдосталь, чтобы снег растопить, а реку остудить к чертям собачьим.

- Чего добиваешься? Я следую собственной блажи. Собственную историю выковываю. И ты здесь.. - Невысокая и почти простая на вид женщина, даже без единого признака собственного зверства, рассерженно указала рукой под собственные ноги. Стоящий перед и в немалой степени над ней ящер странно для себя предыханно замер, вслушиваясь. - Ты здесь только советник. Хоть ушепчись, но если я не считаю такой жест сейчас допустимым, а может и такое вторжение в порожную суть человека, кем бы он ни был, значит, так и будет, покуда я не решу обратного. Ясно тебе, мечта патологоанатома?!
Горыныч молча выпустил пар ноздрями. Головы его несколько растеряли уверенности и Джарвис, махнув рукой, вынырнула из нави с той же легкостью, с какой сделала бы это в море.

И, все же, она чувствовала. Странная тяга, при том собственная, что так настойчиво звала прикоснуться, быть может что-то она изучала подсознательное из знакомых симптомов? Нет. Не совсем. Даже беглому взгляду станет ясно, сколь много бед сохранил на себе организм стрелка, но ни одна из них не сранится с той, что прячет его лицо под маской, а в руки пихает настойчиво флягу.
Ощущая, что пьет он не столь давно, чтобы зваться алкоголиком, но вдосталь отчаянно, Шичибукай обратила внимание и на его руки.
Интересно, как у него сейчас обстоят дела с его работой - в плане инженерии? Дает ли творящийся в душе швах резкий толчковый подъем или напротив, уничтожает самое дыхание мастерства в светлом разуме?
Сумрачно.
Но сам поиск, кажется, менял карты местами.
Заметив нежелание коллеги по темной стороне взгляд иметь на ней самой, Асперо увеличила дистанцию чуточку больше, отыскав более подходящую полку для самостоятельных происков пыльных и душных. Нравоучать не ей уж точно, но и милсдарю Монселе сообщать об этом красноволосая не стала, разве что насмешливо хмыкнув над таким видением ее слов.

Довелось даже сесть на край стола, ногу закинув на ногу и за очередным списком литературы тканой, больше напоминающим злополучное задание на лето, закурить трубку. К счастью, храм науки пока не обзавелся противопожарными датчиками и прочей громкой мишурой, а под положение трубки в вертикали женщина коварно подстелила подол собственного одеяния, дабы уж точно ни в коем случае не подпалить пыль или чей-то труд. Впрочем, какая к тому суть, когда главной опасностью останется она сама?
Чем дольше длилась пустота, тем ниже опускались очерченные снежным мехом остроконечные уши, стравливая белость с багрянцем. А оттого слова вновь откликнувшегося гостя, отодравшего врачевательницу от очередной исчерченной сумрачным свадским гением тряпицы, словно оживили. Вновь вздернулись к потолку белые стрелки, внимание свое обратив поворотом четко на собеседника.

"С-с-слышишь? Ты у нас-с-с хрууууупкая девушка. Надеюс-с-сь, хоть трус-с-сы кружевные на мес-с-сте?"
Пропустив сарказм трехглавый мимо внутреннего слуха - бахвальство всяко неуместно, ибо о натуре ее Персиваль явно был наслышан в некоем ключе, того и хватит - Асперо отметила в свой потаенный список имен и лиц еще одно, годное к рассмотрению.
Возможно, причастное.
- Это связывали с иным, Персиваль . - плавной волной соскользнув со стола, женщина тут же просто подхватила картину, взбираясь на небольшую подставку для таких вот поискунов, дабы удержать и вернуть на место.
Отчего-то чутье всколыхнулось. Знай он, что это оно самое - остановился бы точно, да и до нее вряд ли дело бы осталось. Значит, может и правда - не то..
Невольно пропущенный лишний выдох. Что? Где? Почему? Почему окутывает такая изничтожающая тоска по чему-то утраченному? По дням, которых не было и быть не могло... Почему же сейчас?
Оставалось только стиснуть зубы. Мимолетное желание оказаться той самой хрупкой девушкой, о которой шла не так давно речь, оказалось жестоко втиснуто между парой когтей.

- Двумя картинами далее, там лежит три картины. Говорят здесь, что нарисованы неким иностранным проклятым напрочь мастером, выкрадены, но так и не расшифрованы. А тревогой от них, кажется, так и пасет, но мне думалось, что это скорее запах. Словно автор писал их самим собой. Но сильнее всего - левая.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Взгляд за стёклами очков судорожно перемещался по полотну произведения изобразительного искусства, отказываясь всматриваться в общую картину, но в поисках следов маскировки истинного смысла. Да произошла смена положения стороннего наблюдателя. Иль, я бы осмелился сказать, матрёшки под номером два, ежели учитывать, сколько не своих мыслей и чувств могли ютиться в одной паре комочков серого вещества вместе с плотным сплетением нервной ткани, что формировали сложное сплетение из электрических импульсов.
Возникновение в газовом коктейле новой порции табачного дыма не смогло улизнуть из раскинувшейся сети внимания, будто в параноидальном порыве, по всей комнате. Любое смещение газа не сможет избежать чутких ощущений, что являлись продолжением кожного покрова. Герой и хотел бы, возможно, поддаться мимолётному порыву и смерить собеседницу оценивающим взглядом, но продолжал держать эту абсолютно лишнюю мысль в ежовых рукавицах таких, что колючая собака стала бы грызуном, дикобразом то бишь.
Едва ноги коснулись пола, это создало очередной поток ощущений от потревоженного газа, изменил кой природную пассивность и монолитность, мягко обтекал каждую грань и формировал в голове явный образ, позволял смотреть без глаз. С грацией дикого и вольного зверя рыжеволосая со звериными ушами вскочила на небольшую не то стремянку, не то подмосток, добраться дабы до полок повыше. И указывала она на три отдельно стоящие полотна, которые оставляли подальше от глаз. Но не настолько, чтобы не привлечь придирчивое внимание.
Выхода не было. Глядел на аккуратный силуэт шичибукай, неюный логист старался сконцентрироваться в направлении, указанном девушкой. Наёмник на место задвинул молча картину ту, кою рука до сих пор держала, и успел выбросить увиденное из головы, что уже бы и не вспомнил даже под пыткой. Вкрадчивыми шагами, выглядевшими обманчиво тяжёлыми, ведь не издавали ни звука, Персиваль подошёл к указанным полотнам и встал под оными, чтобы помочь Асперо стащить их вниз, на пол не обрушив. Три тяжёлые основы, на которые были натянуты тканевые холсты, кроме одной. Один образ был запечатлён на велени, визуально разительно отличая изнаночную сторону.
Принял все полотна, Монселе пытался удобней ухватиться и боролся с идеей окутать те газовыми конечностями ложными, дабы не сдавать полупрозрачный секрет Полишинеля в качестве обладания силой дьявольского фрукта. Мало ли эти способности лучше было не демонстрировать раньше времени.
Поднёс полотна вновь к столу, стрелок ощутил, как стрелочка чуждых сил счётчика упёрлась в положение крайнее и критическое. И хоть ощущения становились более наглыми гостями внутреннего мира, чем сбивали и поторапливали, Персиваль, как человек культурный и пытающийся хоть изредка вспоминать о манерах, поможет Джарвис спуститься на землю устойчивую. Услужливо подаст руку не самую крепкую ввиду лёгкого алкогольного флёра в сознании, но без тремора и мягкости.
– Эти говоришь…
Отводил взгляд наёмник и решительно впился глазами в исписанные холсты, из которых сильней всех выделялся центральный. Те, что по краям были, являлись в достатке простыми, как если по смыслу. Поскольку представляли изображения, что не стыдно и на стену повесить – а может, и вполне почётно, – о чём говорили подписи под картинами былому любителю старины, и когда-то давно торговцу артефактами древних рук и умельцев.
Третья же – центральная, иначе говоря, – демонстрировала решительную степень вульгарности, иль философского подтекста. На тканых нитях, сплетённых в плотную сеть без прорех, был изображён состоятельный молодой человек, что ликом обращён к городскому пейзажу, простиравшемуся на заднем плане. Юноша в богатом шапероне взирал на город с возвышенности не то холма, не то пологого склона горы, так или иначе покрытого травой.

Богато украшенный камзол аккуратно подчёркивал точёную мужскую фигуру и выгодно выделял спину широкую как для аристократа, не знавшего дела военного.
Высокие сапоги до колена были отдельной страстью автора, ведь выведенные линии кожаных складок вырисованы с такой точностью, что выглядели не иначе как настоящие, по ошибке оказавшиеся в плоском полотне.
Штанов на юноше не было. Исподнего тоже. В позе столь демонстративной герой сцены возвышался над простыми людьми в гордом показе чести и нонкомформизма.
– Весьма необычное противопоставление личности и социума, как считаешь? – усмехнулся наёмник.
Откупоривал флягу, дабы глоток мелкий совершить. И вновь с глухим хлопком заткнул ёмкость для жидкости обратно. Фляга в очередной раз полегчала, вбирая суть несчастливых мыслей, что не рождались в голове, но всегда оставались где-то на фоне тошнотворным следом меж извилин. Никогда нельзя ослаблять бдительность и впускать депрессию в сознание. Пусть остаётся там же, где и сидит.
Взгляд серый метнулся в угол, не подметил обычной для таких дел подписи. Быть может, автор имел иное представление о маркировке собственной кисти, но явственно это не читалось.
– И не подписал автор. Зачем рисовать картину, которой сам же и стыдишься.
Но чувство тревоги, будто миазма, исходила именно отсюда. Истинный смысл был ли спрятан за внешним фасадом. Рука медленно проходилась по жёсткой поверхности в пробах что-то ощутить, но ничего окромя краски не находила.

[id213233084:bp-36291248_277033|Аладей].

Табак в трубке, элегантно стиснутой в зубах, тлел так мерно и почти бездымно, словно обладательница ее и не дышала вовсе. Кто знает, кто знает, чем чревато становление ящером во всех допустимых смыслах этого слова... Может, и верить ей вовсе не стоит, как той, кому его трехглавшество Змей шепчет на ухо нежное слово, али и не нежное вовсе.
Оттого ли стан пристежной собаки дозора оставался прост и изысканен в своей простоте, а норов обманчиво не менялся, не смотря на двойственность натуры, играющей на нескольких полях разом?
Песцовый взгляд - то бишь, вполне себе лисий, если опустить территориально-цветовые коррекции - наблюдал искоса за всяким движением гостя, стремясь понять, откуда взялась его странная повадка. Что довелось ему, явно примерно ровеснику или моложе, пережить, при том, судя по ощущениям, относительно недавно. Что там произошло на самом деле и за кем он следует, загривок вздыбив, да словно встав в струну, несясь по незримому следу.
Картин?
Кажется, нет. Все дело в нанимателе. Или в заказе? Чем глубже утопала Асперо в отчетах Клайва о деятельности Реквиема, тем ярче становилась глубокая тьма в его углах.
Привычка всматриваться, внюхиваться, вглядываться, сунуть свой длинный в каком-то из вариантов нос, она ведь и служила для Асперо главным двигаетелем в самые глубокие ямы и филейности мироздания, а потому сейчас явно не повод от оной отказываться. Но Персиваля... словно хотелось чуть подсветить, поближе придвинуть обогреватель, может, и плед какой накинуть на плечи. Странно испытывать такое ощущение в сторону человека, о котором косвенно наслышан, но вживую видишь впервые.
Но полотна, надо сказать, увлекли почти мгновенно, едва появились в полной своей красоте. Асперо нутром ощутила, как змей вскинул голову, зашипел со смесью странной одобрения и злобы, но ни слова не сказал, словно напрочь их и позабыл. Машинально приняв помощь, да странно мягкие для профессии и существа пальцы сложив на ладони наемника, красноволосая спорхнет вниз, чудом не навернувшись: все же, обувка не нравилась уже окончательно привыкшим к босости конечностям.
Тем более, не своя.
Остается лишь радоваться, что Шичибукай все же волей судьбы и самую малость Персиваля не ударит таки в пыль картинную и полотняную лицом, а окажется вскоре вместе с инженером над, явно, объектом его поисков.
И ведь она не славилась нежным или благоговейным трепетом к искусству. Интересом чутким, почти профессиональным - ха, еще бы что понимала, как сказал бы Змей, коли бы дали ему слово - она вооружилась, когда склонилась над разложенными творениями чуждой и явно самую малость потекшей крыши.
Вернее, творением. Взгляд, опытный к попаданию в задницу, умело отмел сразу недостойных кандидатов, тут же, собственно, на чей-то мускулюс глютеус максимус в парном комплекте и уставившись.
- Считаю, что социум обязан гореть от стыда. Даже удивительно, что на городских стенах ни единого сполоха. Или погода ветреная и ему прохладно, так что никто не остался впечатлен. - с наигранной серьезностью ответствовала Шичибукай, подхватывая со стола оставленную кем-то из ученых лупу. Тяжелый, золоченый, да с заюзанной до шелковости рукояткой, инструмент легко лег в руку и зверолюдка всмотрелась в очертания сапогов и травы под ними. Затем перешла и на город, который словно бы пустовал.
- Стыдится он или же настолько явственен в своем труде, что в подписи не нуждается? Напомни, к слову, что именно на картине ты обязан отыскать? - Асперо вновь подняла взгляд, попутно протягивая Персивалю лупу, но при том наискось снизу вверх всмотрелась в его лицо. Глушимое, кажется, просилось наружу. Быть может, стоит хотя бы предложить ему добротную выпивку из своего запаса - как приложение к фляге.

[id213233084:bp-36291248_277036|Аладей], [id799844790:bp-36291248_277035|Maximilian],
Только после резких слов Персиваля и тревожно-осуждающих реплик Асперо, по телу девицы, вошедшей в кураж что любопытства, что лишнего хвастовства, пробежал такой противный холодок, в кои-то веки давший понять, что она сейчас лишь чудом избежала не самой лучшей участи. Просто только потому, что Персиваль был в настроении не настолько скверном, насколько мог бы быть. Поэтому, от греха подальше, девица все же махнула рукой в прощальном жесте и ушла вслед за Олимпией. Которая не долго думая, взяла на себя инициативу в разговоре, будто бы просверливая своими вопросами дырки в самых глубинах сознания. Так ли ощущались расспросы самой птички? А не важно, в прочем.

На крепких узах и замечании, что, надо признать, малость девицу смутило, акцентировать внимание не хотелось, хотя и саму заставило задуматься. А поэтому даное предположение птица оставила без ответа, не подтверждая суждения журналистки, но и не отрицая, уделив внимание второму вопросу.

- Я думаю, каждая уважающая себя нация должна ответственно относится к сохранению своей истории и культуры. Ведь именно они, вместе с языком, ее и формируют. - Санни определенно знала о чем говорила - в конце концов, всю свою сознательную жизнь, пусть и короткую, посвятила именно историческим феноменам.
И все же кроме книг, что хранила столь огромная библиотека, ифрите была интересна и личность журналистки и, пока возникла даже мельчайшая пауза, она сместила фокус на нее.

- Как оно, работать журналисткой? Вы всегда так чудесно одеваетесь или только на работу? А в газетах пишут вашу субьективную позицию или что-то пишете как скажут? А вы больше по историченских статьях или пишете о насущных делах в мире? Я уже где-то могла читать ваши работы? А откуда у Вас такой наёмник модный? - С каждым вопросом напор все увеличивался и блондинка даже не пыталась скрыть блеск в глазах.