[Гранд Лайн, 6 путь] Авалон. 8-ой остров

Статуи подобно он воротился лишь только в положение прежнее, за которым и был поначалу наёмником замечен, и продолжил рябь водную полуприкрытыми глазами гипнотизировать, покуда с губ слетал едва уловимый шёпот неразборчивых слов, на молитву похожих.
Не соврать, ежели сказать, что Персиваль Монселе – профессионал в мире наёмников, да одной ногой ступавший в мир ещё куда боле тёмный, – впервые не то за последнее время, не то за всегда, почувствовал навязывание и присутствие своё не к месту, и оттого подвергся ощущениям неудобства пред человеком и замешательства. Казалось ему, что случайный разговор, как оное происходило и прежде, мог обоим на пользу пойти по благосклонности случая, да и время заполнить. Искоса поглядел на старика, рекой завороженного, Военачальник вздохнул, и горсть воды набрал, посмотрел на её течение меж пальцев, да опосля влажными руками по тёплым от солнца жёстким волосам прошёлся. И когда стрелок седоголовый собирался, в полный рост поднявшись, уже отходить обратно к Скитальцу, пальцы старика весомо вгрызлись в рукав синего пальто юноши. Ни света солнца, ни превышающей здравые – для себя, – лимиты чуткости к окружающему миру не нужно было, чтобы устремить взгляд на смуглое лицо простолюдина и заметить на нем тоску, едва с жизнью совместимую. Скорбь, какую только мог позволить себе муж его положения. Но отсутствие немощи как в теле, так и в переметнувшихся на наёмника карих глазах.
– Никогда не играй в любовь, юноша, ведь цена проигрыша не только твоё сердце, – скопил и озвучил слова человек.
Грамотная речь сразу обратила к себе внимание наёмника, и оттого Персиваль позволил старику вдаться в нравоучения, за которыми последовал и рассказ. За грустную историю – одну из множества таких же, да не только в этих землях, – инженер расплатился долгим стоянием в одной неудобной позе, в коей перехвачен был. И абсолютным молчанием, пока незнакомец находил в таком же опору, иль же вовсе причины постоять подольше рядом с рекой, где с полгода назад утопилась дочь его. Глубокий рассказ, цены не имеющий для своевольного наёмника, стал исповедью человека, который долгое время не мог отпустить и принять, что когда-то его сердце горело точно так же. И что, истиной быть может, сие оказалось платой за стародавние грехи. Серый взор наёмника лишь только на несколько мгновений отошёл от лица рассказчика, дабы пробежаться по водной поверхности, что служила небосводом точно для двух несчастных – но обрёкших себя на то, – душ разницей зим в тридцать. А там кто знает, сколько их полегло, в войне этой без оружия. Невинных, но наивных. Отчего-то внутри Персиваль даже осклабился, покуда боролся с противоречивыми ощущениями от истории, которые раззадоривались комментариями находящегося на пятне Бенна. Он точно был больше втянут в рассказ старика, и находил ряд встречных вопросов к оному, кои Персиваль, конечно же, озвучивать не стал. Не подобной беседы наёмник искал, и лишь нынче бессердечно понял, что спустился скорее за чужим страданием, чем за разделением его. Раз иной важно почувствовать, что ты не один такой бедный и несчастный, со сложностями банальными и причудливыми одномоментно. Только Персиваль оказался по причине не то недавних событий, не то нераскрытых граней собственной души – даром что отсутствующей, – чувствительным ровно настолько, чтобы пропустить историю чрез себя больше, чем то для бесчеловечности должно.

И оттого молча, не высказав ничего из того, что могло хотеться не только им, Монселе оставил выговорившегося старика вновь наедине с самим собой, а сам направился к Скитальцу, ещё не ведая, что у жизни припасён эпилог.
Что круговоротов таких много, и что они не закончатся никогда.
Ведь и Персиваль вряд ли к совету старика значимо прислушается.

Стрела пересекла стрельбище по всей длине, – просвистела в воздухе, изгибаясь по мере вихревого движения, и лишь оперение поддерживало относительную устойчивость тонкого древка вплоть до момента, пока металлический наконечник не разрезал и не раздвинул плотно свёрнутый рулон из соломы, дополнительно выкрашенный в два контрастных цвета. Дабы было ясней, куда угодила стрела точно. Слуга возле мишени подошёл ближе и извлёк снаряд, поднял оный вверх и затем результат записал на таблицу.
Роджер же выглядел несколько миниатюрно, поскольку был не в своей парадной форме из множества слоёв дорогой ткани. Но одеяние не то егеря, не то рядового лучника ещё и довольно комично выглядело на теле неюношеском, – особенно лосины. Но твёрдая рука, что помнила старые уроки, взялась за новое оперение и уверенно наложила стрелу на тетиву. Хоть техника лорд-канцлера и была безупречной, но глаз уже не тот, что был в ранней молодости. Да и руки уже подрастеряли былую выносливость. Шум мотора на фоне достиг слуха канцлера, но «серый кардинал» острова не отводил взгляда от цели, и ни один мускул не дрогнул на лице. Тень от охотничьей шляпы прикрывала глаза от прямых и слепящих лучей, пальцы оттянули тетиву длинного лука к щеке и покрытые кожей особых перчаток два пальца на выдохе ослабли, отводя правую руку в сторону. А тетива вернулась в исходное положение, колеблясь в миллиметре от голой кожи предплечья мужа. Новичков в стрельбе из лука нередко стегает тетивой, а порой и кожу срывает этим ударом. Но лорд был уже сыздавна не таков, оттого краги были ему не нужны.
Скиталец подъехал на поляну-стрельбище, когда стрела полетела в цель и уткнулась в паре сантиметров от центрального красного сектора. Меткий выстрел, ежели учитывать, что на три с половиной сотни метров. Пока Персиваль спускался с сиденья мотоцикла, сэр Гредер заметно напрягся, а рука совершила короткий и неполный путь до рукояти меча. Но сие было не то его обязанность остро реагировать на каждого прибывшего, не то глаз подвёл. Право дело, смотреть на мужа в гравированных доспехах под солнцепёком было действительно больно.
– Лорд-канцлер – Прошёл мимо охранника почётного наёмник, да к работодателю приблизился – Прекрасно выглядите, Вам идёт одежда… юнца?
– Очень смешно, Персиваль. Погляжу, в хорошем расположении духа. Твоя кофейня стала приносить доход? Про неё стали даже переговариваться в среде лордов. Как о занятной диковинке. Хотя некоторые голоса звучат осуждающе, что этот чёрный напиток – происки Дьявола и изобретение друидов.
– А вы верите в эти истории?
Монселе встал в сторону от лорда, который ко времени сему натягивал новую стрелу.
– У меня пока нет устойчивого мнения. Возможно, если твоя странная таверна станет популярной, я смогу заглянуть, не вызывая вопросов, – спокойно отвечал ле Поэр.
Очередная стрела устремилась в полёт, очерчивая ровную дугу и втыкаясь в ту же мишень. Снова чуть не попал в центральный сектор.
– Но я пригласил тебя за другим делом. Ты знаешь про династические отношения?

– Разумеется. Родители сватают детей так, чтобы преумножить влияние и богатство. Хоть это и становится причиной кровосмешения и запутанных очередей наследования. Но позволяет удерживать власть в рамках одной семьи. Или давить на детей через репрессии родителей. Удобный инструмент государственности, если уметь с ним работать.
– Вот видишь, Гредер. А ты говорил, что только король должен обладать землёй по наследству.
Даже сквозь закрытый шлем было видно неодобрение со стороны паладина. Но как это бывает, – военного никто не спрашивает. Пока война не начнётся.
– Но неважно. Двое детей были посватаны ещё десять лет назад, но скоро у девушки случится совершеннолетие, и свадьба обещает быть грандиозной. Но ей, как и прочим молодым девушкам, вскружить голову оказалось очень легко. – Продолжил Роджер.
– И вы хотите, чтобы я убил опасного ловеласа, что посягнул разрушить будущий союз?
– Как можно. Просто приведи его ко мне на беседу. Благородных людей не стоит устранять так легко.
– А как же куст и уход за ним?
Персиваль оценивающе взглянул на позу лорда при стрельбе. Бегло читалась старая травма, – что послужило источником, Монселе не знал, но от оной локоть не мог до конца подняться.
– Даже не знаю, о чём ты говоришь.
Взгляд ясных глаз стрельнул на другого благородного, что так же тренировался в стрельбе. Вот уж будет неловко, если кто-то свяжет убийство месячной давности и канцлера. Это будет тот ещё скандал. И череда смертей. Кому оно нужно?
– Просто приведи его мне. И уж я-то с ним проведу воспитательную беседу.
Глаза Роджера стали сосредоточенными, будто у сокола, и стрела устремилась в полёт, что свершили уже несколько раз её близнецы. Но только эта стрела попала ровно в центр мишени.

Дуглас снял – почти скинул, следуя резкости его движения, – расшитый камзол и бросил увесистую зелёную ткань на кресло, покуда подходил к триптиху из зеркал, что были закреплены не столике для приведения себя в порядок. Юноша рано получил наследство от почившего на охоте отца, и нынче просаживал казну на множественные косметические субстанции, приёмы, пиры и, что было важней всего, милых юных дев со всего Авалона. Даже возникла мысль стать главным повесой, чтобы все знали имя лучшего ухажёра и любовника на острове.
Деревянный гребень выскользнул из керамического расписанного стакана в стремлении поправить несколько выбившуюся прядь из копны светлых волос. Спонж мягко окунулся в небольшую ёмкость, и пудра, подходящего тону кожи цвета, стала мягко наноситься на проблемные и слегка растерявшие косметику участки. Сегодня обещается грандиозный вечер, но для его наступления нужно закончить с нынешней деятельностью – приёмом в его собственном поместье, где собрались и развлекались молодые аристократы, уверовавшие, что ухватили жизнь за хвост. И так сложилось, что ненамеренные выпускать этот шлейф удачи из жадных и не знавших тяжкой работы рук. Склянка с сильными духами, заказанными с острова, название которого молодой герой женского рассказа даже выговорить не пытался, покинула обыкновенное место. Аккуратные пальцы сжали мягкую помпу, за чем вслед облако ароматического аэрозоля вырвалось из аэратора в воздух, создавая приятную атмосферу покоя, но вместе с тем и предвкушения с обещанием яркого впечатления. На флаконе красивыми каллиграфическими буквами было вырезано название в утолщении стекла флакона «Соблазн». Да, парфюм с таким названием просто не может не оказаться чем-то особенным.

Герой сего сказа внимательней всмотрелся в отражение зеркала, поправляя одежду, прежде чем отстраниться, подмигнув собственному образу, и гордой походкой отправиться обратно к гостям. Дверь мягко отодвинулась, пропуская владельца этой жизни, что даже не обращал внимания на происходящее.
– Чарльз, подготовь мне экипаж, через несколько часов я планирую отпра…
Юноша оступился, когда краем глаза не приметил лакированные туфли дворецкого с его обыденными толстыми и крупными квадратными бляхами, что были исключительно декоративными. Отвлекшись от застёгивания зелёного камзола, юноша стал старательно осматриваться, ведь в коридоре никого кроме него не было, хоть и музыканты не останавливались в играемой мелодии, а шум веселья продолжал звучать из бального зала.
– Куда этот чернослив подевался? – раздражённо вытолкнул из себя юноша.
Глаза закатил он и последовал дальше по коридору, не утруждая свой и без того атрофированный мозг ненужными вопросами. В конце концов, сегодня он планировал сорвать цветок леди Элеоноры. Такой подвиг можно будет заносить на доску почёта. Или ещё как-то оформить. Быть может, заказать в честь подобного события драгоценный камень и браслет с пустыми гнёздами, а потом заполнять его по мере новых завоеваний и похождений. Юноша так и следовал по коридору, поглощённый в приятные размышления о своей неуязвимости. Но как это и бывает обыкновенно, бессмертие – штука непостоянная, и изменчивая. И никогда не знаешь, когда захочется обменять вечность на мягкие объятия любящей Госпожи.
Из-за угла лишь на секунду показалась рука, облачённая в металлическую перчатку. Латная деталь на руке издавала мягкий электрический треск. И несла с собой мимолётную боль в лице. Пока мрак смыкался вокруг сознания юноши, он краем глаза успел увидеть, что его дворецкий лежал там же, почти скрытый за образом незнакомых подола пальто и сапог. В грязи.
Мерзость. Что за безвкусица.

Сознание вернулось вскорости, – благо что бычье здоровье отца передалось сыну в полной мере. Жаль только, это здоровье не спасло от очередного пограничного конфликта, но не суть в том.
– Ничего страшного. Сейчас мы довезём его, а дальше это уже не наша забота.
Казалось, похититель с кем-то разговаривал, хотя ответов виновник торжества не слышал. Впрочем, он хорошо знал, где он находится, ведь и сам часто пользовался этим выходом из поместья, чтобы скрыться от чьих угодно любопытных глаз. Этот выход не было видно ни из одного окна дома. А теперь там стоял похититель и укладывал владельца и благородного на какой-то странный агрегат.
– Это уже будет не наша проблема. Да и с его образом жизни никто не вспомнит о нём уже через месяц другой. Ты же помнишь сказанное, что наследник этих земель будет вполне надёжным. Да и ты сам напоминал не лезть в политику.
Юноша старательно делал вид, что всё ещё в отключке, ведь пока похититель был расслаблен, оставалась возможность переиграть всё на своих правилах. Дождался он, пока незнакомец отойдёт от безвольного тела и начнёт нажимать на рычаг, что заставлял агрегат злобно рычать, и нервы уже не выдержали. Юнец рванулся на месте несколько раз, как рыба на льду, вслед за чем умудрился упасть на ноги, да припустить в сторону мрачного в вечерних лучах оранжевого света леса вокруг поместья.
– А я говорил, что он в себя приходит.
– Мысли: «Ну, обознался, с кем не бывает. Только помни, что Роджер в любом случае не обрадуется, если ты ему что-нибудь сломаешь без его одобрения».

– Даже ухо?
– Мысли: «И потом скажешь, что со скалы упал? Здесь ни овец, ни гор на всём пути до Камелота».
– Ладно, ладно, я буду осторожен.
До того Персиваль не сделал ни единого шага в направлении беглеца. А в том и нужды не было, ведь золотые глаза отчётливо показывали напуганное нутро весельчака, что теперь путался в собственных ногах, а со связанными руками бегать по лесу не слишком-то удобно.
Но да не суть в том заключалась. Уселся на сиденье мотоцикла, герой ещё раз ударил на педаль стартера и завёл двигатель, выдавливая из нутра мотоцикла приглушённый рёв. Для такой погони и полной скорости не понадобится. Наёмник пустил мотоцикл во весь ход и ловко маневрировал меж деревьев, приближаясь к цели и нагоняя жертву. В последнюю секунду цель обернулась испуганными глазами, лишь подмечая, как рука сжалась на воротнике камзола и оторвала от земли беглеца, будто котёнка. Побег оборвался не начавшись.

Юноша сидел на пыльной дороге, глядел на последние лучи заходящего солнца. Перепуганные слёзы на глазах уже почти высохли и оставляли лишь ореол принятия и смирения. Ну что же, героические похождения закончились.
– И в том вся суть? Но кто же меня сдал?
– Да чёрт его знает. Меня это не слишком беспокоит – Персиваль убрал руки от лица и продемонстрировал зажжённую сигарету, да упрятал огниво в карман – Главное, что тебе не стоит лезть в дела высоких господ. А девчонка эта, Элеонора, уже была обещана другому. И если вскроется, что девочка на свадьбе уже не слишком девочка, то мало того, что скандал начнётся, так ещё и война может разразиться. Тебе оно нужно?
– Наверное, нет…
В голове виновника всего переполоха, по всей видимости, впервые за долгое время стали зарождаться здравые мысли.
– Ещё ничего не произошло. Вскружил девочке голову галантный кавалер. С кем ни бывает. Но впредь, а я думаю, что канцлер тебе скажет то же самое, держись от ней подальше. Отдохнул?
Скуренная слишком быстро сигарета полетела к краю оврага и нырнула в обрыв почвы, что оканчивался у края пыльной грунтовой дороги. Юноша лишь коротко кивнул, поёрзав на месте и поправляя столь несуразный теперь кафтан. Признаться, юноше хотелось как можно скорей от него избавиться, будто кусок сшитой ткани с подкладкой и украшательствами и был тому виной, что он не на балу собственном, а сидит в пыли рядом с похитителем.
– Вот и хорошо. Садись на мотоцикл, если будешь сидеть спокойно, обещаю больше не давать подзатыльников – Персиваль уселся на место водителя, верхом на Скитальце, пока жертва усаживалась сзади – Ты куда руки потянул?
– Ну, держаться же мне нужно на этом… Не знаю, как называется.
– А моя талия тут причём? Держись за сиденье, и старайся не подпрыгивать на кочках.
Руки юноши нерешительно отстранились от наёмника, выискивая зацеп вокруг места для сидения и стараясь теперь уже отстраниться от спины, покрытой пальто, держаться как можно дальше. Мало ли, похититель и этот неловкий жест расценит как посягательство на личное пространство.
Скиталец снова заревел, когда рукоять провернулась и разогнала мотор, что передал крутящий момент на колесо, увлекая двухколёсного скакуна в направлении точки, где дорога сходилась с горизонтом. До Камелота ещё несколько часов пути, если без происшествий. А с казусами – можно и день ехать. А это ведь много быстрей, чем на лошади.

Квест [1].

Чашка с исходящим паром напитком приподнялась над блюдцем, и чёрное озерцо поднеслось к губам юноши, что располагался за столиком несколько отстранённым, где было для сидения лишь только одно место, и гипнотизировал он исписанный лист газеты в изучении последних новостей острова. Не сказать, будто там было важное что-то, но в последнее время к подобной периодике приходилось прибегать всё чаще, и желательней. Особенно когда зал, полный людей разного сословия, наслаждался собственными напитками бодрящими, в жарком обсуждении последних происшествий в городе. Хотя крупных лордов до сих пор не наблюдалось среди посетителей, но мелкие чиновники, мастеровые и всяк, кто искал компании или прочищения разума, захаживал к Седой гончей, ежели проходил достаточно недалеко, чтобы крюк не стал чрезмерно заметным.
Якоб сновал от стойки до посетителей, чашки с напитком разносил и пустую посуду забирал. Пока никого не приходилось просить освободить места, ведь до часа пик было ещё пара оборотов маленькой стрелки, и люди присутствующие просто собрались пообщаться и скоротать свободное время. Хотя в углу сидела пара необычно одетых мужчин, что обсуждали что-то своё. Герой уже насмотрелся на подобных персон. Торговцы стали частенько захаживать, так как на трезвую голову было меньше рисков подписать что-то не то. Да и публика в кофейне была не такой шумной и агрессивной, как в таверне. А вот последнее создавало особое напряжение с соседями. С того самого момента, как кофейня стала набирать популярность, кабак напротив стал людей терять. И по какой-то нелепой причине стража ничего не хотела с этим делать, – мешать работе молодого заведения и закрывать его причин так и не нашлось. Денег у тавернщика явно не хватит на взятку столь весомую, чтобы давить на заведение, приносящее проблемы. А это было отдельным преимуществом перед муниципалитетом. Раз уж пьяные люди создавали помехи и дебоширили, то трезвые вели себя вполне культурно, а споры часто так и оставались спорами, покуда до рукоприкладства дело не доходило.
В дверях возникла фигура в походной одежде, за коей следовал человек в доспехе, – но в таком, чтобы ничего не намекало на богато украшенный гравированный латный панцирь паладина. Обе фигуры прошли мимо общего зала и приблизились к бабочнику, что лишь молча показал на лестницу наверх, где располагались частные комнаты. Фигура в капюшоне кивнула и проследовала в указанном направлении.
– Мысли: «Покой нам только снится». Пожалуй. Но не стоит заставлять канцлера ждать, у него ещё дел полно.
Наёмник отложил газету и осушил чашку залпом, да поднялся из-за стола и к лестнице направился невзрачной, хоть и габаритной, тенью, когда уловленный краем глаза взгляд Джеймса заставил перепроверить происходящее. Долгое сотрудничество, даже с личностью сомнительной, не зародило ни секунды для колебания, чтобы тотчас замедлиться и окинуть внимание всё, что могло бабочника обеспокоить. А посмотреть стоило. Без особых церемоний дверь распахнулась, и на пороге оказалась троица рыцарей-паладинов при полном боевом облачении.
– Всем оставаться на своих местах, действует орден святых рыцарей Его Величества короля Артура Пендрагона. Мы получили сведения, что в этом притоне дьяволопоклонников располагаются колдуны!
На рефлексах, с заботой о детище граничащих, наёмник в сию же минуту голову обернул к столикам, дабы взором пройтись по обеспокоенным головам гостей. Командирский, разразившийся в помещении голос не смог заглушить начавшегося пересуда по толпе посетителей, кои уж не были уверены в происходящем.

Порой для зарождения сомнений – достаточно одного поверившего.
– Могу узнать, откуда столь кощунственные сведения, господа? – включился тотчас Военачальник.
Пока голову возвращал к вошедшим паладинам и их внимание к себе обращал, как к человеку ответственному за ситуацию. Скрываться за дверью и оставлять проблему временно на Джеймса, пока не придёт в голову что боле надёжное, не представляется хорошим вариантом. Монселе не стал нынче уж торопиться к канцлеру. Хуже будет, если его в такой ситуации здесь обнаружат. Вопросов возникнет – отвечать устанешь. Со своей позиции, тем не менее, герой мог увидеть – стоило лишь голову чуть повернуть, – как Гредер и канцлер остановились посреди лестницы, а паладин уже держался за оружие. Нет, подобного скандала допустить нельзя было ни в коем случае, и Персиваль приподнял руки, к гостям подошёл в демонстрации собственной неопасности.
– Нет, не можешь. Информация получена из надёжного источника и требует тщательного расследования. Я требую, чтобы каждый из присутствующих людей поднялся с места для проверки на колдовские способности! И начнём с тебя! Ты кто таков, и что здесь делаешь?
– Персиваль. Я являюсь инвестором в это заведение.
– А где владелец? Отвечай, немедля!
– Отбыл за новой партией кофейного зерна с его родины. А прочие сотрудники кофейни, Джеймс Меррилин, бармен и старший менеджер. А Яков, беспризорник, нанятый официантом. Никто из нас не является ни колдуном, ни друидом, сэр паладин, уверяю Вас.
С лестницы послышались шаги. Дело выходило из-под контроля и требовало срочной корректировки, ведь если паладин уже спустился, то исходов остаётся не так уж и много.
– Яков, голубчик, долго-ль нам ждать наш кофе? – голос явно не принадлежал паладину-телохранителю лорд-канцлера, не говоря уж про манеру речи – И что эти дорогие господа желают от Вас?
Человека подле стойки Джеймса герой прежде, кажется, не так часто видел, и особой чести плотного знакомства не имел. Но факт того, что высокая и медведеобразная – по габаритам, – фигура с элегантным пенсне на носу и собранными волосами принадлежала никому иному, как ректору Университета Камелота, Генриху Яессену. Столь редкая уступка знать и социальный лифт для всех способных и при деньгах, но вместе с тем и место разведения авторитетных личностей на острове.
– Г… господин Яессен? – паладин встал по стойке смирно в приветствии назначаемого лично королём ректора – Мы не имели представления, что Вы здесь.
– Я слышал, что данное заведение обвиняется как притон для колдунов. Это действительно так? Если да, выходит, что и я являюсь колдуном, – тон задумчивый учёного мужа скрывал некоторую толику ехидства.
– Н… нет, сэр, ни в коем случае!
– Но ведь вы сказали, что информация достоверная.
– Мы ошиблись, сэр. По всей видимости, раз столь значимые господа приходят сюда, то беспокоиться нечего.
Сразу бросалось в глаза, что пришедшие охотники на колдунов и еретиков были низших чинов и, хоть являлись бойцами способными, оставались мелкими фигурами на политическом поприще. Оставалось только гадать, кто же умудрился натравить паладинов на кофейню.
– Раз мы с Вами определились… – вклинился Персиваль в разговор официальных господ – …, в таком случае, может, останетесь на кружечку кофе?
– Мысли: «Вот уж подоспела помощь, откуда не ждали. Когда он вообще успел пробраться на второй этаж?» Так вот кто арендовал самую крупную комнату на проведение лекции.

Островное приключение.

Не всем страницам место есть в изрисованной истории, но то не значит, что оного не происходило. Как, например…

Палуба корабля пиратов кишела от многочисленных и злобных в нетерпимости к нарушителям шагов пиратской команды. Казалось, что тем самым пиратам буквально не было числа, ведь из глубин, сколько бы нападавшие их не оглушали – секли или стреляли, рук и ног лишали, – продолжали прибывать всё новые сорвиголовы, что не беспокоились, будто лемминги, о собственном выживании. Главное, не оказаться в тюрьме.
Персиваль выставил Кредит на самого наглого рубаку, превратил голову того в кисель, а стоящих позади членов преступной банды – в калек с разной группой недееспособности.
Два мужчины столкнулись спинами, что дало наёмнику ощутить прочный латный панцирь спиной, хотя и паладин того, по всей видимости, не ожидал. Он уже дёрнулся для удара по дуге, обрывая жизни трёх – а-то и больше, – пиратов, но сдержался, поскольку союзника увидел.
– Гредер! Сколько, ты говорил, их должно быть?
Персиваль поймал на сильную часть сабли клинок очередного нападавшего пирата и нанёс вслед за тем контрудар, сымитировал телом смуглого немытого люля-кебаб.
– Около сотни. – Раздался глухой звук из недр тяжёлого шлема.
Пока латник перехватывал клеймор и продолжал рубиться, но без особого рвения, покуда дух решил перевести.
– Тогда могу поздравить. Вы ошиблись. Их тут не меньше тысячи!
Наёмник был на взводе, так как даже победа над капитаном этой шайки – ежели оную, как и прежде, должно считать группой настолько сравнительно небольшой, – не возымела эффекта. Казалось, будто пираты сочли, что вполне в состоянии завалить двух противников трупами соратников. Не своим же телом на меч прыгать, но кто-то всё равно должен наступать, иначе стояние на палубе затянется.

– В таком случае, я беру на себя эти пять сотен. А ты возьми на себя те пять сотен.
Паладина необязательно было понимать, чтобы сопоставить намерения и направление взгляда рыцаря.
– У меня патроны почти на исходе, я могу использовать свой дьявольский фрукт? – спрашивал, почти с уверенностью в уступке, наёмник.
В последний раз Кредит выпрыгнул в направлении противника и проредил целую полосу, да исключил из прямого боя лишний десяток человек.
– Нет. – Не то голос, не то рык прозвучал из глотки сэра Гредера.
Перехватывал оный клинок за середину лезвия и пробивал висок слишком наглого пирата крестовиной длинного клинка, чем вызвал серьёзную встряску и перемешивание черепного содержимого бедолаги, глаза коего мгновенно закатились.
– Что сейчас-то мешает? Нам их так и так разбирать!
– Тебе сказано, не оставлять свидетелей!
– И кто из них, ты думаешь, останется? – возмущался Монселе.
– Я! – не иначе как проорал ответ паладин.
– ДЬЯВОЛ!
С каждым последующим словом перебранка меж союзниками достигала новых высот крещендо интонаций, пока Персиваль не выстрелил в выражении негодования и несогласия с двойственностью позиции паладина по существенному вопросу. Но вместо выстрела раздался лишь щелчок пустых стволов.
– Блядство… – выругался дополнительно, и про себя, наёмник.
Взглядом окинул замешкавшуюся толпу, что предвкушала в сию же минуту упрощение задачи по победе.
Монселе медленно оглянулся, встречаясь глазами с прорезями в шлеме паладина, в которых горело предупреждение от необдуманного поступка в использовании дьявольского фрукта, – и его решение при нарушении. Не отводил наёмник одномоментно сердитого и холодного взора от сей живой досады, когда раскрывал душу на полную широту.
Отчего глаза окрасились золотом.
Каждая грань образа наёмника стала напоминать острую кромку лезвия.
Кровь в венах заискрилась сквозь кожу, когда иотическое масло пробуждалось и выпускало потусторонний жар в тело и клинок Акта.
А в левой руке Дипломатия исторглась снопом искр лёгких, чем перезагрузку ознаменовала энергоконтура, и готовность работать и как глушилка звуков, и как электрошокер.

Квест [1].

Обыденностью приятной уже становилась череда дней в кофейне, а если быть точнее, то наблюдать за ростом и успехом открытого заведения. Хотя владелец, наш смуглый друг Абд-ал-Карид, и был бóльшую часть времени занят процессами в налаживании бесперебойного поступления кофейных зёрен в количестве достаточном. И сие относительно несложно, ежели учитывать, сколько кофе в день расходовала одна кофейня на целом острове. Со стороны же другой, не доведи Господь, чтобы лорды, пристрастившиеся к новому сорту напитка, не получили утренний заряд бодрости. Кто ж знал, что некоторые люди столь подвержены влиянию густого и чёрного напитка.
Солнце заливало внутренности некогда неприглядного здания мягким светом тем самым, за которым охотятся многие открыватели заведений, что заботятся о внутренней эстетике и долгом комфорте. Оное прожигало окна лишь только малое время, за прошествием которого наступала тёплая освещённость на целый день, вплоть до заката. Быть может, это и есть очередное доказательство, что не каждый человек в спешке за целью обернуться может позволить себе да оглядеться. Взглядом зацепиться за то, что другими непримечательно по той или иной причине, да внести оживление. Доводилось ли замечать, что жизнь вдыхается чаще теми, кто её больше отнимает. Плата. Искупление. Вынужденная мера. А может и вовсе то, что на самом-то деле скрывается в качестве истинного нутра от глаз общности. Или наша ошибка в констатации.
Этим утром в общей зале творился аншлаг, и полное людей помещение гудело от постоянных переговоров между людьми разного сословия и достатка. В очереди все были относительно равны, в том деле, что любой мог уступать – и нет, – вышестоящему господину по социальной лестнице, ведь все утром хотели получить положенную порцию горьковатого напитка. И лишь только Персиваль сидел на положенном и зарезервированном за собой месте в дни те, когда ничей пониженный тон не доносился подле уха и не вынуждал приносить чью-то кость, раз иной вполне дословно. Наслаждался без предвзятости напитком, покуда ни разу не усомнился в профессионализме ни Карида, ни Джеймса, и следил больше за довольной реакцией посетителей. Но чаще взором страниц свежей газеты придерживался и предавался слуху, мог примечательно продолжительно для многих в одной позе находиться, когда и собственные мысли сильно занимали голову, и диалоги с Бенном, периодически всё хуже встававшего на пятно, требовали определённого сосредоточения. Некоторые постояльцы даже стали называть этого человека в углу за одиночным столиком Седой гончей, и что на деле это заведение было под его покровительством. Возможно, в том было больше правды, чем все догадывались, но Персиваль всё равно больше предпочёл бы, чтобы прозвище прицепилось к Джеймсу, который вполне свыкся с ролью баристы, а не бармена, и не шпиона – вона благо бы было, – для душедержателя. Возможно, ему даже это нравилось.
Якоб взял поднос с очередным набором напитков и принялся разносить их по столам, подкрепляя крепкий напиток сладкой выпечкой, которую было решено закупать у недалеча находящейся пекарни. А пекарь только и рад был найти постоянного клиента на регулярной основе. Джеймс вылил из кувшина с особым горлышком молочный слой в высокий стакан, выставил ёмкость на стол и прокрутил ту вокруг оси.
– Авалонский егерь, можно забирать, – бодро озвучивал очередную подачу Меррилин.
Не успела ухмылка сойти под усами бабочника, когда рука в ювелирных кольцах с силой ударила по столешнице в возмущении.

Посему лицо в замешательство, ещё задоринку не опустившее, но и встревоженное пред неизвестностью дальнейшего расклада дел, поднялось на представшего мужчину. Рука баристы к полотенцу потянулась, пока плечи расплавлялись в ровную осанку, и Джеймс готовился вступать в щадящее столкновение с недовольным клиентом.
– Да сколько мне ещё ждать? – претензия была очевидна.
Благородный муж был в ярости, что мещанина обслужили раньше, чем его, и нынче он хотел переложить собственное негодование на других. Никто не должен так халатно относиться к влиянию и ценности благородной крови, и уж тем более в такой мелочи. Непростительное поведение. И тогда Джеймс голову уронил на пару сантиметров, дабы краем взгляда, для провокатора незаметно, уловить одномоментно можно было как чувствующего за собой вину и продолжающего медленно отходить, будто его присутствие непременно понадобится, обслуженного посетителя. Так и подъём головы над газетой со стороны Монселе, что не напрягся ни одной клеточкой, но обратил к ситуации абсолютное внимание своё, покуда отложил и напиток, и внутренние беседы.
– Как вы смеете обслуживать низкородных вперёд нас, благородных сэров? Это возмутительно! Авалон всегда следовал священным традициям, и теперь вы хотите сказать, что у нас в Камелоте равенство? Или вы подталкиваете людей к становлению республики? – продолжал человек.
И Меррилин позволял оному выговориться, ведь всяк поведение иное могло рассматриваться дерзко и уж точно неподобающе для служителей кофейни, ежели выразиться можно так. Раз Персиваль продолжал вести себя с апломбом, допускалось не придавать ситуации большего значения, чем оная имела. Ухмылка тотчас сокрылась за усами, и бабочник, головы не думая склонять и рта открывать для пререканий, сконцентрировался на человеке в ожидании развязки, где ему будет позволено вступить со словом, иль же где он будет вынужден прибегнуть к действиям. Поток ярких претензий, что раскручивались тем громче, чем дальше шагал маховик в голове аристократа, продолжал вырываться наружу, но ровно до момента, пока спокойный голос не прозвучал громче, чем самый большой церковный колокол:
– А вы, виконт, чего так раскричались?
Благородный сэр обернулся, сохраняя красное от возмущения лицо, прежде чем обратиться призраком в бледности.
– Что-то у Вас, так лицо цвет меняет? Нездоровится верно, – продолжал родитель усмирения конфликта.
– Герцог Дирхант! Моё прощение за неуважение в присутствии столь благородного сэра, как вы…
Виконт заикался прямиком на ходу, ощущал, как его положение теряет в авторитетности едва кто-то, даже будучи выше – значительно выше, – по статусу осадил дерзкого землевладельца.
– Мы здесь пришли выпить по чашечке кофе, так что, будьте добры, имейте терпение. Мы все здесь за одним и тем же. В единственное место, где готовят кофе вообще.
Джеймс бы и продолжал любоваться происходящим, если бы несколько турок одновременно не начали кипеть, тем самым знаменовали почти испорченный напиток, да вынуждали баристу быстро вернуться к прямым обязанностям.
Персиваль же, в очередь свою, вернулся к чтению газеты, будто его внимание ничего не могло исправить больше, чем ситуация выправлялась сама собой. Когда наёмник расслабился, люди последовали примеру. Это было своеобразной приметой, – что если «гончая» не следит за происходящим, то всё будет в порядке. И после этого кто-то спрашивает, почему Монселе так окрестили. Но, в случае любом, довольная ухмылка растянулась по лицу героя, пока он пригубил очередную порцию чёрного напитка. Кофейня уже начинает работать сама на себя. Это ли не успех.