[Гранд Лайн. 1 путь.] Королевство Дорестад. 4 остров

– Уже ослаб. Да, слишком быстро вытекаешь.
Персиваль в сей же час потерял всякий интерес к тому, кто одной ногой в могиле, а второй – у него и не было уже. Вместо пустых переживаний о чужой судьбе нелёгкой и немилосердной, он ослабил завязку на мешочке, и тот развернулся в ровный отрез мягкой ткани, на которой покоилось несколько обработанных камушков малиново-клубничного цвета. В конце-то концов, стоило не просто удовлетворить собственный интерес к упоминаемой оплате, но и убедиться в наличествовании того. В освещении – даже столь скудном, – драгоценности радостно переливались бликами, чем создавали занятный вальс игры света. Сколько ценностей, уподобленных этим, бесценных, но цену таки имеющих, наёмник повидал за насыщенную жизнь придворцовых интриг, и не сказать. Особенно ежели припомнить, что взаимодействия с разными реликвиями брали начало и вовсе в Норд блю. Посему удивлению на лице Седой гончей не нашлось места, остались на том лишь холодная, почти профессиональная оценка, утомление и сосредоточенность.
– Недурственно. Такими богатствами земля полнится. На такие камушки можно и фрегат снарядить. Никогда прежде подобных диковинок не видел. Тулит, значит. И это оплата за диверсии на острове. Щедро, ничего не скажешь.
Пригоршня цветных камушков скрылась в сжатой ладони и дезертировала из поля зрения в карман наёмника вместе с тканью, что служила защитой от окружающих условий и глаз любопытных слишком.
– Увы, но сегодня ты свою посылку не доставишь. Так обычно и происходит в закулисных играх. Маленьких людей эти жернова перемалывают без милосердия и сострадания. Надеюсь, ты понимаешь, что тащить на своём горбу тебя до Истерхогана мне не с руки, а ты… не похоже, что доползёшь далее, чем до соседнего дерева. Так что считай это извращённой формой милосердия.
Список вновь оказался в руке наёмника и уставился в лицо Витольду ненадолго, но на момент длиной в вечность, прежде чем изрыгнуть щедрый сноп быстро угасающего жаркого огня и расколоть череп на части, силой столкновения содержимое костяной коробки по земле разнося.
– А мне пора обратно. Думаю, вестигану будет интересно знать, за какие заслуги ярл Харроумонд заручился поддержкой революционных собак, – заканчивал беседу с гонцом Всадник.

– Значит, Пирал платит революционной армии за поддержку тулитами… Это неожиданно.
– Что именно? – уточнял коммодор.
Морской дозорный непродолжительно глядел, словно мог оскорбить долгим вниманием, на несколько камушков, без щедрости рассыпанных по поверхности стола для демонстрации сокровищ Дорестада. И как оказалось, в том числе и неопытному в делах торговых человеку очевидным было, сколь много может дать эта россыпь возможностей тех, которые так необходимы, но требуют несусветной зачастую оплаты. Орландо смог дать весьма щедрую оценку за редкую драгоценность, но мало мог понять из происходящего
– Тулит не вывозят с Дорестада. Это камень конунгов. По нашим легендам, когда Всеотец творил землю, он оцарапался о вершину скалы на острове Скерск и брызнул кровью на Дорестад. И капли этой крови, застыв, превратились в тулит. А записка эта станет хорошим подспорьем в распрях на совете, если на то сложится необходимость. Это слишком косвенные доказательства, и имён здесь нет. А значит, отмахнуться Пирал сможет от них без особого урона по репутации. Но рука не ярла. Это не он писал послание.
– А кто тогда? Легенда, конечно, красивая, но к делу сути не имеет. Кто мог написать письмо революционерам, если не ярл?

– Это почерк его старого сподвижника и помощника, считай, что правой руки, который занимается многими вещами, в которые ярлу не по чину влезать.
– Выглядит так, будто Вы, вигстан Белен, и прежде не смущались заглядывать в чужие переписки, – усомнился Орландо в благочестивых намерениях союзника по случаю, да не в первый раз.
– Это не вопрос этики или морали, но выживания. Так что не стоит обличать человека за то, что он использует все методы ему доступные. Так поступают, как несложно заметить, все участники дела с высокими рисками.
– Имя. Возможно, нам это пригодится. Подозреваю, что в скором времени нам предстоит с ним встретиться воочию, – вставил слова в беседу седой наёмник.
Персиваль отошёл от окна, подоконник которого находился выше, чем было комфортно. Не слишком, но тем не менее. В окно на город смотреть не мешало, просто поле зрение снизу ограничивалось.
– Не хотелось бы. Дулин Фориндер - потомок старого рода Дорестада, и семья его на хорошем счету у многих тэнов. Без поддержки Дулина моя жизнь была бы куда проще. Но плакаться о том нет никакого смысла.
– Пока, я полагаю, его трогать не имеет никакого смысла.
– Более того, скорее вредно. Столь сильный ход против Харроумонда отвернёт от меня половину острова, а вторую заставит задуматься. Борьба за место конунга ещё не дошла до той стадии, чтобы резать знатных членов нашего общества. И надеюсь, не дойдёт. Ведь тогда уже будут все средства хороши, и до открытого кровопролития будет отделять лишь мнимые моральные принципы и гордость. Секунд на десять хватит, и не думаю, что дольше.
– Хорошо, тогда нам нужно обсудить Ваш следующий шаг. Если революционеры так и не получили послание, значит они пока останутся в неведении. – Орландо пытался мыслить стратегически и сопоставить все имеющиеся фигуры.
Хотя было несложно заметить, что с каждым днём на Дорестаде его интереса в гонке Белена за трон острова всё меньше, а волнения от присутствия революционеров всё больше. И это было вполне объяснимо. За прошедшую неделю он не приблизился к официальному разрешению на прочёсывание острова ни на шаг. А в безведении он уже подозревал себя, так как коммодор не знал ни численность, ни силы, ни, что было даже хуже, конкретных целей противника. Разумеется, можно было предполагать, что именно дополнительные источники финансирования – уже достаточное основание. Но революционеры и раньше не рвением и упорством ружья заряжали, а оружие не мародёрством добывали. А ежели учитывать, что у них предполагался полноценный флот в кармане, то опасения о чистоплотности и верности островов, что входили во влияние мирового правительства, были небезосновательны.
– Я отправляюсь на северное побережье, – только и пробурчал Монселе, паузу на размышления выдержав.
И направился к выходу. Но оклик от Белена вынудил того задержаться на некоторое время.
– И что ты там надеешься найти? Если у революционеров ума больше, чем у морской коровы, они не станут сосредотачивать силы в одной точке острова. А если их взбаламутить сейчас, то остаток закопается так глубоко, что отыскать их можно будет только в мечтах.
– И что ты предлагаешь? Оставить их на курорте?
– Зачем тебе синица в руках, если журавль летит так низко?
– Я предлагаю обождать и взять их всех целиком. Когда я стану конунгом, жизни им на этом острове спокойной не видать. Если и не переловим всех, то, по меньшей мере, кратно больше, чем ты выловишь сейчас.

Герой резко развернулся на каблуках сапог, что оказалось сопровождённым не самым приятным, но доходчиво остерегающим звуком. Право дело, на сие среагировать не предоставлялось возможности, даже если бы себя обезопасить желание кричало истошнее подстреленного зверя. Поскольку стремительно логист, почти полётом, сблизился с принцем, дабы поглядеть тому прямо в глаза на расстоянии не более длины ладони.
– Смотри мне, Белен. Говоришь ты хорошо и ловко, но если ты сорвёшь мою месть этим псам, я возьму вместо их голов - твою.
– Как ты смеешь так говорить с будущим конунгом?! – взревел один из хускарлов.
Один из тех, что до того момента спокойно в ухе ковырялись. Образно говоря. Попросту не принимал участия и старательно не слышал всего, что его не касалось. Все посторонние присутствующие ухватились за рукояти топоров и мечей, готовые броситься в бой с неизвестным результатом, но Белен выставил руку, чтобы рассудительно оборвать необдуманные действия.
– Это разумная цена за подобный просчёт с моей стороны, господин Персиваль. Как у вас говорят? Рука руку моет? Вы мне титул правителя, я вам все головы революционеров, какие только смогу выковырять на острове.
Не сказать по выражению лица, что Персиваль остался довольным предложением. Но зерно правды в словах претендента были. А потому пока Акт оставался покоиться в ножнах. Монселе сжался до своего привычного размера, когда газ стал уплотняться и возвращаться в физически целостное состояние, лишь демонстративно рукав пальто оттряхнул.
– А чтобы не сталось обид. Ваша монета за услугу по краже послания ярла Харроумонда, что так и не нашло своего адресата.
Бронзовый диск с чеканкой тонкой, будто из воздуха, собрался в руке вистгана, протянутый наёмнику. И Всадник, уже спокойней, чем прежде, принял плату за работу. Пока этому порочному союзу дозорного, заговорщика и наёмника ничто не угрожало, даже если с виду, тот покрывался трещинами с завидным упорством.
– До созыва совета ярлов ещё четыре дня, так что у нас есть немного времени, чтобы обсудить, кого ещё из тэнов и годи мы сможем перетащить на нашу сторону.
– Мне казалось, что голосов у тебя уже достаточно. – Подметил коммодор.
Орландо бросил взгляд на растянутую карту, на которой синих флажков было несколько больше, чем красных.
– Это от того, что мы не уверены, кого Пирал смог притянуть на свою позицию. Так что никакая подготовка не станет лишней. Если бы я мог отдать глаз за мудрость Одина и знать ход мысли своего врага, можешь не сомневаться, так я бы и сделал. К тому же, не глупо ли будет прозябать в безделии, когда можно расстелить лишней соломы.
Не считал, что личное присутствие всё ещё необходимо, Персиваль направился к комнате, которую ему выделили на временное проживание. Нервов ему и без того хватало. Суверен стоит на приколе в городе врага, от Дэвида и Анксу нет никаких вестей, да и Спрайта давно не было видно. Впрочем, то можно было считать и хорошим знаком, ведь если птица гигантская не ищет своего человека, оное значит, пока переживать не о чем.
– И Персиваль, у меня будет ещё одна просьба. Вечером, если не затруднит.
– Порядок ты знаешь. Есть контракт - есть просьба. За спасибо я могу выполнить только очень ограниченный спектр услуг. И большая часть из них тебе принесёт мало пользы.

Островное приключение.

В полном одиночестве тулова тяжеловесная рука, что имела не просто привычку, но отточенный навык удерживать твёрдо оружие и разить оным противников, не мене сурово прошлась по толстой коже лица, окропляла кратковременно ту складками и подчёркивала движением глубокие морщины. И в сей час, покуда застыла маской на верхней части лица, между пальцев открыла обзор на домашнее пламя, что готово было впитать в себя все думы загнанного человека. Не просто источник тепла, но сердце жилища, наполненное глубоким символизмом для особо чувственных островитян, билось в собственном ритме. С первых лет холодной и безжалостной молодости, по материнскому передаваемому мироощущению, находили в юношеском сердце место и домашние предметы, что воплощали уют и безопасность, дарили ощущение защиты от сурового мира внешнего, – что так было необходимо, даже ежели жизнь, бунтарским потоком исходящая изнутри, была смиренна пред участью. Очаг был больше, чем просто устройство для обогрева. Как помнилось мужчине, позволившему разгрузиться тёплыми воспоминаниями, всплывшими ещё свежо от недавних утрат, треск дров создавал ощущение умиротворения, отгораживал от холода и опасностей внешнего мира. Чего сейчас не хватало отнюдь, да и сами оные несильно стремились к покою, хоть и продолжали сохранять эту обманчивую ауру в своих домах, практически в каждом из которых был источник эмоциональной связи, укреплял кой чувство общности и защищенности. Олицетворял для юных умов, ищущих во всём поддержки и мистицизма, стойкость духа и умение ценить простые радости жизни. Когда огонь, пляшущий в очаге, наполнял уставшие взгляды от млада до стара энергией и связью с предками. А дым, поднимающийся от очага, словно-то был звеном между миром людей и миром богов. Оный воспринимался ими как нечто большее, чем просто побочный продукт горения, представал символом простых человеческих желаний, молитв и надежд, которые возносятся к божествам. Словно-то передать мог послание, написанное на невидимом языке, но понятном высшим силам. И показаться могло, что мужчина вспомнил о том столь своевременно, что даже уставшая ностальгическая улыбка почти незаметно исказила губы, которые тотчас были тронуты невнятным стороннему слуху шёпотом. Быть может, и не молился вовсе, но мысли упорядочивались под фанатичным давлением, которое навеял на себя мужчина сам. Вероятно, тем образом и переживали возле очагов юноши, уподобленные этому, духовные рост, когда напоминали себе о связи между собой и необъятным духовным миром, который всегда находится рядом. Но шёпоту пришёл конец, когда ненадолго остывшие думы вновь разгорелись в остром уме, и мужчина посмурнел, хоть и продолжил гипнотизировать огонь взглядом, уже не вдававшимся в духовные тонкости. Политику романтизировать с возрастом всё сложней. Спокойный и размеренный треск очага продолжил попросту приносить оному в неспокойные времена хоть какое-то подобие равновесия и расслабления.
Ярл сидел в своей резиденции в столице, и усталые глаза пытались выпытать у языков пламени, какой следующий шаг ему надлежит предпринять. Но пока огонь оставался немым и глухим к вопрошаниям души пожилого человека, что вступил на опасный путь борьбы за власть над островом.
Дверь тихо отворилась в пелене из тени и мрака, но шаг этот ярл знал слишком хорошо.
– Мой ярл.
– А, заходи Дулин. Скажи, что ты принёс хорошие вести. А-то мне с самого утра не дают покоя тревожные мысли.
– Что-то случилось, мой ярл?

– Да, можно и так сказать. Пришло письмо от годи Олафа. Он вежливо предупредил, что на грядущем совете на голоса годи Уппсалы я могу не рассчитывать.
– Это всё козни этого Белена! – в злобе выругался Дулин, кулак сжав.
– Не сомневаюсь в этом ни единой секунды. Но это означает, что на совете у вигстона будет перевес, и нам нужно делать свой ход. Так что у тебя за новости?
– Доставили час назад, мой ярл. Боюсь что новости действительно плохие.
Высокий и крепкий воин подошёл ближе, и огонь в очаге осветил могучую фигуру, что в руках держала кожаную сумку. Увы, но оба знали, кому такая принадлежала. То можно было считать двойным горем, если бы ярл знал гонца лично. Но не знал, а потому лишь опечалился недоставленному сообщению.
– Шкатулка?
– Лежала рядом. Пустая.
– Значит, всё ещё хуже, чем мы думали, – сидящий в кресле ярл уменьшился в размерах и сдулся, выдыхая громко.
– Мой ярл, вы неважно выглядите. Возможно, зря вы ввязались в борьбу за место конунга? Ради вас же, может, стоит уступить и попросить прощения у вигстона Белена? Если сделать всё грамотно, он не сможет обвинить Вас в измене.
– Я устал, Дулин. Я слишком стар для политических интриг. Но я не могу предать последнюю просьбу Эдрина. Мой дорогой друг до последнего вздоха беспокоился о судьбе королевства и просил меня занять его место. Но ни в коем случае не допустить правления Белена.
– Пирал…
– Всё хорошо, друг. Эдрин до последнего не хотел верить в печальную правду. Что именно Белен - виновник смерти старших братьев. Что болезнь Триана была не случайной. И что бедолага Пиотин погиб вовсе не от клыков тигра. Но змея, что свила гнездо под рубахой конунга, долго извивалась и обманывала собственного отца. Я не могу так поступить. Я не могу отдать власть Белену. Только не самолично.
– Тогда почему вы не обвините его на совете? Братоубийца не может быть правителем. Как гласит закон, что высечен в камне…
– Закон не правит людьми. И не спасает от голода. Закон - это нормы и правила, в соответствии с которыми надлежит жить. Но они не спасение и не лекарство. У нас нет прямых доказательств вины Белена в смерти братьев. А значит, мне предстоит выиграть выборы честно. Даже если противник не гнушается использовать подлые методы борьбы. Иначе я предам своего друга и моего конунга. Не такой старости я хотел себе, Дулин. Но я не могу сдаться.
– Я понимаю Вас, мой ярл.
– Держи ухо востро, друг. Особенно с этим Вартагом Гаворном. У меня есть все основания думать, что нож под одеждой держит именно он, и что по приказу своего вигстана он, не задумываясь, пустит его в ход. И для него не будет причин для сомнений, чтобы убить меня или тебя.
– Я приставлю дополнительных наблюдателей к дому Белена, мой ярл. И сделаю всё возможное, чтобы совет одумался и принял верное решение.
– Я очень надеюсь, что именно так они и поступят.
Фориндер поклонился доброму другу и медленно удалился из помещения, лишь в дверях бросил взгляд на ярла и, глубоко вздохнув, закрыл за собой дверь.
– … что именно так они и поступят… – задумчиво повторил Пирал, покамест вернулся к гипнотизирующему созерцанию языков пламени – … так они и поступят…

Среднее задание [A++].

Сумерки опускались на остров медленно и постепенно, как огромная рыба неторопливо смыкала колоссальных размеров пасть вокруг небосвода, но последние лучи заката продолжали откуда-то поступать из-за горизонта, куда каждую ночь уходит небесное светило. Без того непрогретые почва и скалы в брезгливости отдавали накопленное за светлое время суток тепло, и холодный воздух накатом устремился со снежных шапок гор, где обдувал леса и проносился по равнинам в стремлении, словно-то в бегстве, навстречу изменчивым водам океана. Остров медленно погружался в очередной цикл сна и бодрствования лишь для того, чтобы через десяток часов вновь ощутить на себе ласку ультрафиолета, который щедро исторгал из себя гигантский шар из невероятно плотно сжатого газа для запуска реакции ядерного синтеза. Если бы хоть кто-то о том задумался, как давно начался этот процесс и насколько не скоро звезда растеряет достаточно массы, чтобы расшириться и проглотить крошечную космическую песчинку, населённую столь маленькими существами, как люди. Но пока жителей Дорестада больше волновал вопрос роста цены на молоко, и что принесёт завтрашний день. Наверно, так оно и правильно, так оно и должно быть.
Белен сидел в своей комнате и вычерчивал ровным почерком новое письмо для очередной значимой персоны острова, коя возможно колебалась и могла ещё сменить сторону на ту, что была нужна отпрыску умершего конунга. Темнота, разгоняемая светом от жировой свечи, всё же касалась вистгана, – если и не тела, то разума ужо точно. Череда напряжённых дней размышлений и планирования, действий и ходов, отражались на молодом лице, что стало всё быстрей зарастать щетиной и уже тем, что можно было назвать какой-никакой бородой, а объятия сонной неги давили тяжёлым прессом, покуда призывались на боковую отправиться, и будь что будет. Но упорный в стремлении своём Белен Эдукан не сдавался и продолжал выводить буквы, одну за другой.
– Ты говорил, что у тебя ко мне дело.
Доселе лишь только тишина, в сие время суток не тревожимая и треском очага, о котором попросту никто не позаботился из занятости, выступала визави серьёзного и мыслящего с излишком глубоко Эдукана. Вне всякого сомнения, дом сих видов оберегал властного жителя своего, пока и он ограждал жилище от слежки и возможных нападок. Но эта взаимная договорённость, по которой Белен должен быть предельно наблюдательным к изменениям и внимательным к реагированию, не мешала сосредоточенность свести в узкий сектор. И при такой концентрации на думах, сколь бы ни были обострены чувства иные, немудрено не заметить, как нечто, что и материальным не обозначить, в комнату несуществующим сквозняком прорвалось. От неожиданного звука голоса претендент на верховную власть даже подскочил на месте, перо уронил и пятном испортил всю проделанную работу. В конец не раздосадоваться помогало осмысление, как один из продуктов всея протянувшихся размышлений, что газовый вор на нужной стороне. Иначе бы хлопот было куда больше. Как и уверенности, сколь бы не сочился дорестадец тартюфизмом и не признавал за чужеродцем силы.
– Персиваль! Дерьмо мамонта! Стучать же нужно. Ты меня до сердечных болей доведёшь.
Тяжёлые махи рукой стали словам эмоциональным окрасом. Никак не перезаполненный неготовностью реагировать, лицо дорестадца, тем не менее, отражало животный испуг, от высшей точки коего отделяло лишь отсутствие действия, сделанного сгоряча. Очевидно, Эдукан выделялся среди прочих критическим мышлением и переключаемостью.

Это было отмечено ещё Орландо, когда в одной из неупомянутых историей, но из существующих ситуаций очередного конфликта принца с другой стороной коммодор покосился на наёмника – как и он, наблюдателя со стороны, – и лишь только взглядом донёс всю краткую оценку тактического поведения дорестадца седому товарищу. Неведомо, было ли в сих гляделках нарочитая усмешка, что островитянин соответствует пансуре Седой гончей и морского дозорного, и мог бы оный третьим неплохо вписаться в эту не слишком разношёрстную компанию. Но ежели говорить по делу, Эдукан сильно отличался от дуэта, которым не свойственны были двуличие и зрада по отношению к избранным, – сказать верней можно, своим. Отдышался, Белен в конец потерял ощущение стула за голенями и походкой принялся разминать ноги, дабы снять разгорячившуюся непредвиденностью нервозность.
– Да, дело касательно того дела. Я не хотел обсуждать это при твоём друге-плаще. Он слишком щепетилен в вопросах чистых рук.
– Ближе к делу. Моральная сторона вопроса меня мало интересует. – Мерно протянул Монселе.
За время краткое дымчатый мираж материализовался настолько, чтобы быть полностью оцениваемым взору сторонника. Всадник занял позицию подле стула, противоположно размещённого прежнему сидению Эдукана, но присаживаться герой не торопился, поскольку сам заказчик успокоиться в расхаживании никак не мог. И хоть представших друг другу разносортных людей разделяла социальная зона, где только тени смогли бы сплестись в неисчисляемое для столкновения мгновение, расстояние не помешало рослому представителю своего государства нависнуть над седым наёмником всем давящим и недобрым образом. В предвкушении укола, который бы по настроению не предопределил лишь тот, кто к практике сей ни разу не прибегал, Монселе невозмутимый взгляд стальной поднял на лицо мужчины, на котором заметно отражалась по-дорестадски хищническая и снисходительная перед тщедушными иноземцами ухмылка.
– Да? А с малышкой Офелией мне так не показалось. Как она? – цедил Белен.
– Крепко спит. На что ты намекаешь?
– Ты ведь даже не пытаешься скрыть, с какими мыслями смотрел на отца и дочурку. Тебе их жаль? Ты не одобряешь подобных действий?
– Это личное. И не касается наших дел.
– Забавно. Ты так легко отнимаешь чужие жизни, если всё, что говорят слухи, правда, хоть бы наполовину. В чём разница? Убить маленького ребёнка или взрослого чьего-то сына? Результат ведь будет один и тот же.
Пересечению вниманий там, днями ране в комнате воссоединения одного отступника со своей малой кровью, действительно было место, что ещё свежо было и в отходчивой седой голове. Право дело, сколько правды можно рассмотреть во флегматичной физиономии спиртоглота, но интеллектуальные особенности принца были уже отмечены. И неюный логист не сопротивлялся сим умозаключениям, ни оправданиями того, что за собой не следовало бы показывать, ни доказательствами, с пеной у рта кои принято оперировать на пути к претворению личного мировоззрения. Тем не менее, едино ясно было, что терпение Монселе опасно близко подходило к критической отметке, пока наниматель прощупывал его психику. От чёрного пальто оторвалась ладонь, и пальцы вторглись в седые волосы, дабы под неслышимый выдох прочесать оные в самоуспокоении, пока принц, обратно же, поднапрягся от движений обычно сдержанного наёмника.
– Я уже сказал. Это личное. А теперь, или скажи свой контракт, или меня ждёт незаконченная бутылка мёда и алкогольный сон.
И напряжённость витала в воздухе, и словно-то усталость, исходящая в неравном объёме от обеих сторон.

Белен на месте застыл в нависании прежнем и ещё несколько секунд всматривался в лицо наёмника, что скрывало глаза за бликами в стёклах очков. Выдержал паузу, вигстан лишь только безразлично пожал плечами, будто удовлетворил своё любопытство.
– Это касается тэна Визигда. Он управляет деревней на северном берегу Дорестада, – к делу перешёл Эдукан.
– В которое и шло послание Харроумонда?
– Именно. Кажется, он плотно связался с ярлом, и его связи с нашими общими недругами не может не удручать. Нужно показать, чтобы все знающие осознали, сколь нежелательно вести дела с теми, кто не желает острову добра. В том числе и революционерам из мятежного движения.
– Мне кажется, или ты тоже сотрудничаешь с морским дозором. В чём тогда здесь разница?
– Ты ошибаешься. Меня ничего не связывает ни с морским дозором, ни с мировым правительством.
В сей же час стан дорестадца обмяк, и спина оного назад отошла, как в разминке. Перестал наседать, Белен немедленно переключился на то живительное, чем словно-то мог утереть нос подкупному убийце. Ехидная улыбка растянулась на молодом лице. Кажется, доказать что-то будет действительно непросто.
– Кажется, я понимаю, как ты ведёшь дела, Белен. – Не иначе как просто, хоть и грузно из природного тембра, хмыкнул Монселе.
– Я рад, что мы нашли общий язык.
– И что сделать с тэном Визигдом? Запугать, кого-то похитить, доходчиво объяс…
– Убей его.
– Только утром ты говорил, что проливать кровь значимых и видных людей - это крайняя мера. А сейчас ты отправляешь меня убить одного из выборщиков. С твоих же слов то может развязать гражданскую войну.
На самом-то деле, не было в том поисков логических связей в этой большой, но полупустой голове. От седых волос рука отошла в жесте двусмысленном, как вопрос взвешивала в воздухе. Но взгляд Монселе поблёк, будто цели и приоритеты задания были уже озвучены в объёме полном.
– А кто сказал, что я не хочу этого? Главное в хаосе - быть готовым лучше, чем твои оппоненты. А победитель забирает всё. Ну что, возьмёшься, или это для тебя слишком грязно?
– Спинтрия вперёд.
– Как твоей душе угодно, Седая гончая. Начинаю думать, что ты полностью оправдываешь это имя.
Улыбка Белена стала воистину хищнической, пока он как-то по-новому бросил оценивающий взгляд на этого низкорослого мужа.

Длинный дом, место в котором когда-то – до массовой застройки более компактными хижинами, – селилось всё поселение целиком, нынче обосновался тэн небольшой деревушки, что жила за счёт рыбной ловли на богатом живностью северном побережье. Никто досконально не мог объяснить, почему сиг так плотно облюбовал этот ареал, но факт оставался фактом. Тишина, и лишь мерные перепевы сверчков напоминали о реальности происходящего, окутывала постового хускарла. Одного из тех, кто стояли в дозоре ночью. С наступлением смутного времени, даром что короткого, поддержание порядка и безопасности в любое время суток стало ключевым вопросом, которым сейчас занимались члены личной дружины местного правителя. Не хотелось, конечно же, думать, что кроме отваживания слишком наглых в голодную пору волков предстояло ещё и охлаждать буйные, или слишком паникующие, головы. Благо, что пока оные ещё оставались на плечах владельцев.
Ракс всматривался в безразличную темноту, что разбавлялась лишь светом от звёзд и парой окон хижин, где люди ещё не отправились спать и набираться сил перед днём грядущим.

Долгий и протяжный в своей сладости зевок немного взбодрил уставшие тело и разум, а мелкая дрожь, что переросла в подобие судороги, окончательно выдавили имеющиеся резервы организма, дабы сохранять бдительность в трудное время. Ненадолго, может на минуту. Потом цикл обязательно повторится. Тяжёлая рогатина служила опорой для дежурного, и в этом незыблемом инструменте войны, что упиралось окованным древком в сухую землю, муж славный и рослый находил опору в тяготах караульной службы.
Тяжёлые шаги и звон металла о металл ударов послышался из-за угла, за несколько секунд до того, как знакомое лицо вынырнуло в поле зрения.
– Не спишь?
– Да куда там. Кто же спит в такое время.
Два боевых товарища хихикнули над подобным поворотом речи, но как-то не слишком радостно.
– А что, кто-то задремал на посту?
– Фили. Этот чудак, кажется, и в прыжке задремать может. Мёда не хочешь?
– Не, в ночь лучше стоять на трезвую голову.
– А я выпью. Меня от слабого алкоголя хоть немного бодрит.
– Сиф, мне-то не заливай. Я твою пьяную задницу из воды не один десяток раз вытаскивал.
– Виновен, во всём, мой конунг.
– Не шути так. Особенно сейчас.
Тихий шум раздался откуда-то издали, будто что-то тяжёлое ударилось о стену дома.
– Ты слышал?
Ракс даже приподнял оружие и обернулся к источнику звука. Даром что со своего места видел только угол и ничего за ним. Пока Сиф отлипал от бурдюка с громким выдохом.
– Ага, как сверчки кричат - идиоты, спать идите. Фили заснул, видимо и грохнулся.
– А что если нет? Сходи, проверь. Ты же у нас форинг.
– Иногда мне кажется, что ты используешь это в личных целях.
Бурчащий себе под нос Сиф неторопливым шагом направился к источнику шума, оставляя боевого товарища наедине с шумом ночной тишины, что вроде густая и непробиваемая, но одновременно и хрупкая, с обилием мелких звуков.
Время обернулось пеком, что медленно стекал в песочных часах и будто за прошедшие годы не осмелился проронить хотя бы одну каплю на дно нижнего отсека. Секунды вытягивались, как эластичная и мягкая резина, но отказывались рваться и уступать место следующей. Устал от долгого ожидания, Ракс всё же сошёл с поста и приблизился к углу длинного дома.
– Сиф. Ты что там так долго?
Но едва взгляд проник за помеху обзору, как в темноте предательской блеснула сталь, что не оставила ни единого шанса на реакцию. Хускарл Ракс крепко обхватил плоское лезвие сабли зубами, но был не в силах противиться скольжению гладкого металла. Впрочем, он уже вообще мало что мог делать, ведь перебитый спинной мозг лишил центральный нервный узел любого типа или вида связи с остальным организмом. Последнее, что видел гордый воин с копьём – тела своих товарищей. Да, это был не ветер, не крысы, и даже Фили не заснул.
Персивалю было не то чтобы с руки наносить удары под неудобным углом вверх, но сноровка позволяла работать в условиях и нетривиальных. Впрочем, это можно было расценивать и как хорошую тренировку навыков.
– Я же говорил, что всё пройдёт хорошо.
– Завались, Вартаг. Я до сих пор не понимаю, зачем ты за мной увязался, – процедил Монселе.
– Белен хочет, чтобы я проконтролировал, что его пожелание будет исполнено в точности. Если не хочешь, помогать не стану. Просто подстрахую, на всякий случай.

– Мне не нужна страховка, я прекрасно справлюсь и сам.
Не стал дожидаться ответа, Монселе рассыпался в газовую форму и протиснулся, как зная, куда двигаться, в узкую щель в потрескавшейся глине, что служила заменителем теплоизоляционного материала стены. Со свойствами довольно паршивыми, зато дёшево. И строительные материалы под ногами валяются. Смешал глину с навозом и сеном, вот тебе и хороший ресурс для стен. Только деревянный каркас выстроить не забудьте, а-то обвалится быстро.
– Колдуны… Не люблю я всё это колдовство… – бурчание вслед растворившемуся логисту разнеслось.

Внутри царила тьма кромешная. Но золотым глазам в том помехи не было. Да и без них газовое чутьё позволяло представлять очертания каждого препятствия, сундука или шкафа, чтобы ориентироваться без особых усложнений. А вот без всего сразу пришлось бы туговато, тут не поспоришь. Парил над полом, когда завис в промежутке между газом и плотью, Монселе плыл в газовом море туда, где очертания блеклой мыслеформы, которые были характерны для совсем слабых духом и спящих, обещали личную аудиенцию с тэном. Разумеется, ещё до окончания этого часа в доме не останется живых вовсе. Но начинать лучше было с ключевой цели, чтобы в суматохе, коя могла бы начаться, цель не пришлось догонять по всему посёлку. Желание Белена было однозначным и ясней самого чистого неба летом. Убийство нужно было завершить с помпой, чтобы о нём говорили, и каждый, кто мог бы понять смысл послания, не усомнился в его доходчивости.
Пролетел через закрытую дверь, герой сформировался над самой кроватью тэна, да заносил саблю для укола. Одно стремительное движение, и посёлок остался без головы. Почти буквально.

Свельд имел обыкновение просыпаться раньше домочадцев, покуда предпочитал последним минутам сна короткий отрезок времени, когда можно заниматься домашними делами в утренней прохладе и тишине почти полной. Вот и сейчас ухватил тяжёлую кадку за ушки ручек, Свельд вышел из уютной хижины на просторы широких улочек открытых между отдельно стоящими домами. Объёмистая ёмкость для свежей воды, которая станет источником прокипячённой жидкости на весь грядущий день, упиралась под рёбра, но привычное положение уже не доставляло дискомфорта за долгие дни и годы монотонной жизни, когда этот ритуал проходил изо дня в день. Навстречу Свельду шла чуть более молодая женщина, так же отправившаяся по своим делам.
Освободил одну из рук, дорестадец поднял оную в приветственном жесте, а добросердечная улыбка растянулась от щеки до щеки.
– Альфи. Как ночь прошла?
– Доброго утра, Свельд. Да как обычно. Мои дрыхли без задних ног. Ты сам как?
– А вот что-то не спалось. На морозы ноги крутило, будто кто-то пытает.
– Да, холодные времена приближаются. Захаживай сегодня, Остер в море пойдёт, уху будем делать.
– Ты всегда знаешь, чем меня завлекать – Добросердечный смех заполнил округу и, вероятней всего, даже кого-то разбудил – Ну, свидимся. Сегодня буду мясо из коптильни вытаскивать. Знатный обед выйдет.
Распрощались на короткое время, – в небольших поселениях все друг друга видят с завидной регулярностью. Мужчина о средних годах бодрым шагом приблизился к широкой полосе той, где земля встречалась с открытой водой. Отставил кадку, Свельд набрал полную горсть ледяной воды и окунулся в сложенные руки, смахивая с себя остатки ночного отдыха. Все мысли незамедлительно покинули голову, да оставили после себя приятную пустоту. Но лишь до момента, когда пронзительный крик пронёсся на всей доступной звуку скорости, заглушил шелест волн и тихое завывание ветра.