[Гранд Лайн. 1 путь.] Королевство Дорестад. 4 остров

Но в очередной час жадного упоения отвоёванной жизнью Персиваль одномоментно как разрешал себе расслабиться в знакомой компании, так и не позволял себе обманываться до степени той, чтобы в ближайшем будущем наивно подставиться под пулю. Концентрация и бдительность, почти что животные, выточенные за годы нелёгкой работы и дрянной участи, и таких характерных союзников в дар не получишь. Хотя чёрт знает, колдунов этих. И словно-то под давлением схожего мыслительного процесса взор, расслабленный от убывающей нагрузки со стороны вслушивания и берущий на себя больше управления, приостановился на отвлечённом лике морского дозорного, что вниманием грыз объект, первым попавшийся на глаза. О силе коммодора Монселе мало что было известно, а безучастность в выполнении последних задач лишь только способствовало утаению потенциала дозорного. Это не настораживало Седую гончую, но подталкивало к любознательности, сколь силён этот товарищеский противовес, отношения с коим могут быть обёрнутыми, как прикажет дрожь самого мироздания с его игрищами над более реальными структурами. Скорей всего, хмельное одурманивание забралось в голову, рассудительность и философствования внося. А может, плотное взаимодействие с живыми фигурами бок о бок сыпало соль на раны, и для оного было слишком рано как для человека, не скатившегося окончательно в посттравматическое стрессовое расстройство лишь только благодаря несломленной силе воли и духа.
– Да. Кажется, снова ни к чему не пришли, – подтвердил Монселе.
– А – С призвуком словно-то разочарование продемонстрировал, да бурчанию дал волю Орландо – Я говорил, что зря ты пошёл за блохастым. Это ничего не решило.
– Как знать. Всё, как я думаю, только начинается. Будешь?
Материализовался в довершение физической формы и будничный предмет, определение коего таковым скорей может соскакивать лишь только с уст седого наёмника, когда для остальных это радость дня исключительно выходного. Не стал инженер прикладываться к бутылке, стоило ей весом напомнить о себе, хоть право первого глотка давно было присвоено себе. Монселе протянул дозорному сосуд из мутного зелёного стекла, в котором резво плескалась жидкость объёмом в половину.
– Давай.
Наконец-то внимание блондина оторвалось от неживой природы, и мужчина без опасений поглядел на вытянутую руку Седой гончей с последующим одалживанием напитка. Откупорил бутылку, Орландо приложился к горлышку, прежде чем закашляться.
– Медовуха? А больше ничего не было?
– Здесь не слышали про хороший алкоголь – Плечами не без горечи пожал Монселе, да тотчас вытянулся во весь имеющийся рост, стоило восприятию безмолвно оповестить владельца о движении – Выходят. Пора возвращаться в дом Белена. Нутром чую, зреет очередной контракт. Наш молодой потомок не так прост, как себя показывает.
– Вот надо было тебе сюда тащиться. Всё-то ты хочешь узнавать среди первых.
Глаза Персиваля растеряли золотое гало и вновь стали серыми, как и было продиктовано природой. Перестал концентрироваться на далёких мыслеформах, что лежали на расстоянии почти целого города, но были отчётливо видны под светом невидимым. Почему же два низкорослых человека стояли на обочине улицы и мечтательно смотрели на дом конунга, – хоть бы и потому, что смотреть на протяжении часа в стык между стеной и потолком выглядит куда более странным. А так, под предлогом прогуляться удалось и за собранием присмотреть и воздухом подышать.
И, вероятно, только недовольный всем Вартаг смотрел на Персиваля исподлобья. Если уж тигра через скалу нашёл, то наверняка и золотыми глазками мог и за советом подглядывать.

Сложно было ему доверять человеку, который умеет не только то, что и все. Но и то, что никто. В газ Гаворн, например, распадаться не умел. И в кромешной темноте не ориентировался. Не любил он колдовство.

Дверь с шумом распахнулась, что отвлекло наёмника от чтения корреспонденции, которая ему по долгу службы порой приходила с вороном, а Орландо приподнялся на кушетке – встал с неё то бишь, – отставляя заимствованную у Персиваля бутылку. С постоянными нервами уже годилась и медовуха.
– Безуспешно? – бросил тут же вопрос неюный логист.
Монселе вернулся к лицезрению последних новостей с большой воды на плотной бумаге. Мелкий шрифт особенно не хотел поддаваться расшифровке. Но это и ожидаемо, ведь новостей обычно много, а ворон – не почтальон ни разу. Небольшой клочок бумаги – это его потолок грузоподъёмности.
– Не сказал бы. – Белен был на удивление спокоен.
Скорей всего, он не ожидал ничего сверх меры от сегодняшнего собрания, а потому и разочароваться не мог. Не отходил от прохода далеко юноша, словно дождаться хотел, когда дверь за спиной закроется с присущим ей шумом. Хотел убеждённым быть в отсутствии лишних ушей подле беседующей компании, хоть нервы его и не были натянуты, как у того же морского дозорного. Кто в чём варится, тот привыкает и к температуре супа, и к содержимому оного.
– Пирал лишился нескольких голосов тэнов, но перетянул на свою сторону трёх годи из Уппсады. Пока мы остаёмся в позициях до жути стабильных. А значит, нужно подтолкнуть годи к правильному решению, – довершил свою оценку Белен.
Акт силой седого наёмника отклонился от стены, в которую упиралось навершие в форме хищной птицы, и едва рука коснулась эфеса, как огненные всполохи пробежали по ней, а вокруг клинка сформировалась жаркая лазурь, отражавшая степень нагрева раскаляющегося клинка. Клочок бумаги незамедлительно вспыхнул, едва коснулся лезвия багрового, и сгорел в руках наёмника, что не стал утруждать себя и выпускать пепел из рук до того, как весь он не почернел и не унёс всю содержащуюся там информацию в бумажный рай.
– И как мы это сделаем? – буднично поинтересовался Персиваль, как дела для исполнения дожидался.
– Не торопись. Для начала закончить вопрос с тэном Оргедом.
Вигстан достал в руке бронзовый диск, который передал Всаднику, да в глазах играло лёгкое любопытство, лишь только в мгновение на Орландо бросившись.
– Белый плащ сказал, что за работу ты принимаешь такие монеты.
Герой не стал упорствовать, оплату принимая и ту в карман пальто пряча.
– Тебя не обманули.
– Дороговатые они какие-то. А что если я прикажу отчеканить для тебя сотню таких монет, это не будет достаточным?
– Будет – Начал было серьёзно Монселе, прежде чем за порогом паузы в пару секунд продолжить – Достаточным, чтобы твою голову мне заказал сам мой распорядитель. Это не монета, и хлеба на неё не купишь. Это жетон, гласящий, что чужая жизнь оплачена. А как ты ей распорядишься, уже не столь важно. Ты оплатил за то, чтобы получить жизнь Жёлтого клыка. Ты её получил и забил зверя. Контракт исполнен.
– Понимаю… Тогда не сделаешь мне небольшую уступку, я попрошу тебя о чужой жизни, но оплату внесу чуть позже.
– Главное не забывай об уговоре. Головы революционеров - мои.
– Хорошо, что нам так легко договориться.

Хищническая улыбка на лице Белена проступила лишь на миг. Когда принцип работы наёмников стал ему понятен от и до, множество возможностей открылись. Предстали более не проблемами, щекотливые ситуации превратились в траты. А это уже не так страшно. Вероятно, только Орландо оставался настороженным и напряжённым. Даже будучи не самым законопослушным человеком, ему не очень нравилось, куда шёл разговор. Но Персиваль коротко кивнул, пока глядел в глаза принцу острова через стёкла очков.
– Тогда нам нужно убедить годи Уппсалы, что они допускают, встав на сторону ярла Харроумонда, серьёзную ошибку. Не бойся, меня интересует только одна жизнь.

– Начало ночных часов! Покидать дома разрешается только с фонарями или факелами! Начало ночных часов!
Глашатай, или кем бы ни был тот рослый юноша, вышагивал по улицам города и объявлял о начале комендантского часа. Уппсала, возможно, выиграла от грызни больше прочих. Или проиграла меньше остальных. Ярл города не был плотно вовлечён в войну двух сторон совета и пока предпочитал держать нейтралитет, да глядеть во все глаза, кто в итоге конечном начнёт одерживать верх. А уж с голосом ярла наметившийся фаворит вырвется вперёд на несколько саженей. С таким опасным оружием ни в коем случае нельзя торопиться, ведь сам ярл, неверно расценив расстановку, окажется под ударом. Или ещё хуже – среди проигравших. В любом случае, пока город сохранял относительную стабильность и спокойствие, а сгущающаяся темнота ночи предвещала гестирам рядовые будни городского ополчения.
Кто-то забудет фонарь или факел и решит попробовать проскочить по своим делам. Не беда, если откровенничать, поскольку поспит в городской управе за решёткой, и память выправится. Очередной мужчина не рассчитает выпитое и примется давать волю рукам, а-то и кулакам, от чего сам и пострадает. Саднящие рёбра хорошо доносят простую мысль, что кто с кулаками ходит – кулаки и получает. А толпой и зайцы тигра забодают. Так что не смотрите, что в гестиры идут основной массой молодые и неважно обученные. Их много. И их защищает слово ярла.
Одинокая фигура шагала по улице стремительно пустеющей, не привлекая внимания. Насколько это мог сделать человек низкий, седой и в необычной одежде. Разумеется, на него бросали взгляды, и шепотки то и дело раздавались на периферии сознания. Но это было лучше, чем намеренно прятаться. Если люди не свяжут две лоскута ткани воедино – узнают героя или нет, будет уже не важно. А если да, то так даже лучше. Чтобы знали, кого в этой жизни стоит опасаться.
Но темнота накрывала город, а количество людей стремительно сокращалось, пока герой не остался на мощёной улице в полном одиночестве. В окнах домов то загорались, то затухали фонари или лучины, а бывало и такое, пока люди кто отходил ко сну, кто занимался вечерними делами по дому.
Наконец, нужный дом предстал перед наёмником во всей ночной и плохо различимой красе. Дом местного годи, который поторопился сменить сторону в голосовании на совете ярлов. Увы, но подобные ухищрения редко проходят гладко. И пришла пора напомнить, что в политике нейтральной стороны нет. Есть лишь оппоненты и неопределившиеся. И менять союзников – дело чреватое. Новые союзники могут смотреть свысока на перебежчика, а старые друзья уже начинают точить ножи, дабы объяснить, как не стоило вести себя с преданным доверием.

Предателей, в общем и целом, не любит никто.
Рассыпался в дымку, что устремилась по воздушным потокам как по лестнице, герой принялся с лёгкостью ветра карабкаться вверх, туда, где золотые глаза показывали намеченную цель. Неплотно закрытое окно не станет препятствием на пути. А даже если и герметичное, что не пропустит через барьер прозрачный ни единой пылинки или же клочка постороннего воздуха, то станет лишь чуть более громкой и досадной помехой. Цель не оправдывает средства, она их требует. И разбитое стекло – не самое худшее, что приходилось делать за свою жизнь. Чёрная пелена медленно втягивалась в щель оконной рамы. Да, остекление на подобном острове могло считаться символом большого достатка владельца дома, ведь чистое стекло изготавливать не так-то просто. Но вот качественный стеклопакет на Дорестад просто не возили. В том не было большого смысла. Два-три покупателя не покроют расходов на транспортировку тяжелейших листов толстого и прочного стекла. А если и найдётся щедрый приобретатель, резать такое удовольствие – сущая пытка. Так что лучше сразу всё изготавливать на заказ. И вот тут бы и начались проблемы со сроками и прочей мишурой, которую люди делом увлечённые не любили особенно.
Молодая девушка, что склонилась над кроваткой, тихо напевала колыбельную, успокаивая и укладывая спать разбушевавшегося младенца, что постепенно начинал хлопать глазами, с каждым движением делал это всё медленней и с меньшей амплитудой, пока дыхание выравнивалось, и безмятежный покой обволакивал небольшое тельце. Хотя этот кабанчик был покрупней большинства детей, каких можно видеть. Дорестадцы были крупными уже от рождения.
С глубоким выдохом, что отражал степень утомлённости кормилицы, девушка поднялась с небольшого табурета и поправила косынку на волосах, когда холодный пот пробежал по спине. К шее прислонился холодный в остроте своей клинок, лезвие которого устремлялось за спиной диагонально вниз под небольшим уклоном. Дыхание немедленно стало прерывистым и частым, когда паника сковала любую попытку движения или бегства.
– Если будешь вести себя тихо, больно не сделаю. Отойди от кроватки. – Вполголоса твердил вторгнувшийся неизвестный.
Девушка не в силах была перечить незнакомцу, а потому, не поворачивая головы, стала смещаться в сторону от подопечного. Хотя когда первый шок стал отпускать, глаза стали выискивать в полумраке путь к спасению и, что возможно важней даже, противодействию нападавшему. Но лишь латунный подсвечник бросался в глаза. Достаточно тяжёлый предмет, чтобы огреть наглеца. Или, возможно, выбить из него дух, пока способные к бою хускарлы подоспеют. Или форинг услышит крик и соберёт возле дома гестиров. Но делать что-то нужно было.
– Вот и хорошо. Не поднимай шума, и всё будет с тобой в порядке.
Лезвие клинка отступило от шеи девушки, пока Персиваль приблизился к колыбели, где в сей час спал мирным сном младенец. Убрал оружие в ножны, Монселе потянулся к цели своей и аккуратно протолкнул руку под довольно крупную голову. Сложно было оценить возраст ребёнка. На вкус Всадника эдак года три. Хотя и несформированность черепа, вкупе с неправильными пропорциями тела, говорили об обратном. Ребёнку было много меньше года.
– Иди к дяде. Если будешь хорошим ребёнком и не станешь шуметь, дядя наёмник прокатит с ветерком. Будешь ещё внукам рассказывать…
– Отойди от неё! – голос громкий заглушил шёпот Персиваля, но тот и не оборачивался – Сказала, отпусти девочку!

Металлический предмет интерьера был опасно занесён над головой, не то в замахе для удара, не то в начале броска, отсвечивая от скудного света огонька масляной лампы.
– Извини, но у меня другие планы. Передай годи, что подобные жесты с его стороны не приветствуются. И что ребёнок будет в безопасности, если он осознает свою ошибку и постарается впредь такого не допускать, – голос Седой гончей оставался столь же нежным, каким был при общении со спящим ребёнком.
Персиваль не испытывал ни малейшего удовлетворения от задания, покуда ощущал некий укол предательства. Но работа – это работа. И он всё же, взяв с Белена слово, что младенец не пострадает, согласился на контракт. Некая ирония была в том, что для Персиваля не было никакой причины для моральных угрызений за убийство взрослого человека. Но младенец – это другая весовая категория. Хотя в том было бы даже больше милосердия, если смотреть прагматично. Ведь ребёнок покинет тот мир, даже не осознав всю его жестокость.
Наёмник отвернулся от ощетинившейся канделябром кормилицы и вернулся к окну, отодвигая щеколду в сторону, дабы раскрыть окно целиком. Но пролетевший мимо головы трезубец, в канделябре места для трёх свечей были, с грохотом и звоном разбил тонкую стеклянную пластинку.
– ПОМОГИТЕ! ПОХИТИТЕЛЬ!
– Вот что ты будешь делать – Вздохнул Персиваль, будто бы сама дева доставляла больше рисков чаду – Не бойся, малыш, лететь будем быстро.
Сложно сказать, сколь много было осознания в малом теле на тот момент, но девчонка на руках наёмника, оклемавшись скоро от сна, задорно пыталась поймать предательски вёрткий хвостик из чёрного газа, что выплясывал перед её лицом. Развоплотившись вновь, наёмник аккуратно протолкнул младенца через разбитое стекло, не оцарапать дабы об острые грани, и вылетел сам, унося добычу по воздуху восвояси.
Снизу в городе, подобно лесному пожару, люди уже разносили весть о случившемся. Гестиры сбивались с ног в попытках отыскать похитителя, а хускарлы лишь в ярости раздавали приказания младшим по социальному статусу. Возможно, если бы кто-то попытался взглянуть на звёзды, он смог бы приметить, как некоторые неожиданно гасли, и вновь загорались, когда плотное облако, неразличимое на фоне ночного неба, уносило похищенное сокровище вдаль от города, и с каждой секундой – всё ближе к столице.

– Годи Олаф.
Мужчина с короткой, но густой бородой вытянулся по стойке, глядел на сокрушённое лицо своего хозяина.
– Что вы нашли? – усталый голос говорил даже красноречивей, чем визуальный образ.
Послание было невероятно доходчивым в своих простоте и настойчивости. Олаф поначалу было поверил в то, что сын конунга может стать хорошим преемником. Одна кровь, одна семья. Но то, как стремительно всё уходило из-под контроля, вынудило годи усомниться и в конечном итоге поддержать ярла. Он-то уж точно сможет и опытом и крепостью руки восстановить порядок на острове. Но теперь. Теперь было очевидно, что первое впечатление было обманчивым. Это не беспорядок, вызванный смущением в сердцах людей. Это самый настоящий порог гражданской войны меж двух политических сил. И моралью или нравственностью руководствоваться уже поздно.
– Ничего, мой годи. Похититель будто в воздухе растворился.
– Это Белен. Его проделки. Пойдёшь со мной. Собери трёх человек.
– Вы пойдёте к ярлу, мой годи?
– Нет. Мы отправляемся в Истерхоган. Не стоит давать вигстану лишних поводов, чтобы исполнить свою угрозу.
– Вынужден не согласиться с вами, мой годи. Это преступление против закона, высеченного в камне. Нужно донести до совета ярлов, что Белена надлежит казнить!
– Но перед этим моя дочь умрёт. Нет, не раньше, чем моя семья окажется в безопасности.

Островное приключение.

Внутреннее пространство одного из самых зажиточных дорестадца разделялось рядами столбов, что службу несли как поддержания крыши, так и ради условного разделения на области. И из отсутствия зональных стен свет, из небольших оконцев исходящий, щедро полнился и растекался по всему пространству, что и тёмного закутка бы не нашлось. Шкуры характерных для сей ниши животных, доселе не обманывающие в смерти собственной, на стенах словно-то вздыбились, стоило потревоженной двери позволить разгуляться по просторному помещению сквозняку. И присутствие, впрочем, нескрываемое для глазу, оживилось, когда беседующие люди на небольшой возвышенности, что являлось отдельным местом хозяина, в ту же секунду обнаружили ещё не показавшегося посетителя. От мешков, мягким материалом каким-то набитых, оттолкнулся один из говорящих, дабы позу сменить с расслабленной на более настороженную и статную. Пока беседа с белым плащом оканчивалась последними словами, что попросту уже успели сорваться с уст, а шаги спешащего доносились всё уверенней. Вартаг с официальным видом вошёл в большую залу, где прервал живое обсуждение насущных вопросов межнационального характера и морали между Орландо и Беленом. Дозорный не был чист совестью и руками, но похищать ребёнка было за гранью его понимания. И с появлением помощника вигстана воцарилась хрупкая тишина.
– Годи Уппсалы прибыл, Белен. В компании четырёх хускарлов.
Переступивший порог мужчина, как только донёс весть, воспользовался временем до принятия распоряжения и смерил взглядом Белена и морского дозорного, да особенно концентрировался именно что на последнем. Сложно оценить, сколь заморские эти могут хоть как-то влиять на устоявшиеся нормы и решения, но ежели бы можно обходиться и исключать участие оных, все бы дышали легче, поскольку не могли себе позволить усомниться в собственной вере, но осторожность просто так не потушишь. Хотя бы в нелёгкое время не подпускали к себе невесть кого. Но когда это лёгкое время вообще бывает.
– Я же говорил, что он не станет глупить и противиться здравому рассудку, плащ – Довершил словесные распри Белен и к Вартагу обращением вернулся – Пусть войдёт.
С коротким кивком Гаворн удалился, чтобы через минуту – да точней быть, что меньше, – вернуться и сопроводить в место сие разнервничавшегося Олафа. Не ожидавший ничего хорошего годи спокойно вошёл в гостиную, что прогревалась целиком крупным очагом камина, в котором пламя жадно поглощало дрова одно за другим. Лучшее средство в морозные утра и вечера, но готовились загодя.
– Вигстон Белен Эдукансон, я прибыл к Вам с извинениями за неподобающее поведение на последнем совете ярлов. Мне не стоило сомневаться в Вас и поддерживать кандидатуру ярла Пирала Харроумонда…
Было заметно, с какой тяжестью в сердце давалось каждое слово мужчине, что чуть старше средних лет был. Годи выдавил из себя какой-никакой поклон, когда голову склонил перед неоспоримым аргументом претендента на титул конунга.
– Что ты такое говоришь, Олаф, проходи, старый друг, присаживайся. Надеюсь, ты простишь мне столь мерзкий мне самому поступок, который я был вынужден совершить.
Белен в сей же час с места поднялся, мешковатые подушки тревожа, и с раскинутыми в добродушии, едва ли кое можно было определить притворным, подошёл к горевавшему отцу. Стоило почувствовать, что явивший себя отступник временный в достатке пассивен, чтобы позволить собой управлять, вигстон под руку отвёл оного к кушеткам, нам уже знакомым.
– Не переживай ты так. Я понимаю тебя. Ты беспокоишься о благополучии острова, и потому твоё сердце было скованно сомнениями. Но смею тебя уверить, что мои действия имеют те же основания, что и твои. И именно из этого я взял твою прекрасную дочь под охрану. В часы столь неспокойные, много чего может произойти с маленьким дитя, что неспособно себя защитить.

– Да, вигстон Белен. Я понимаю…
Олаф прекрасно осознавал, что за милыми речами скрывался совершенно другой смысл. Да и ни для кого это не было тайной.
– …. Могу я увидеть свою дочь?

Мерное посапывание Персиваля, что даже во сне продолжал сжимать бутылку, хоть и пустую, нарушало общую безмятежность комнаты, в которой новая кормилица занималась младенцем, меняя той пелёнку. Кажется, маленький человек вовсе не осознавал, что стал политическим оружием в руках важных людей. И этот актив похититель отпускать был не намерен.
Едва дверь чуть слышно скрипнула, как безмятежно отдыхавший наёмник пришёл в движение, да сменил бутылку в руке на Список, что уставился в дверной проём. Меньше секунды понадобилось, чтобы хмельное сознание сопоставило всё увиденное, и многоствольный пистолет опустился, а седая голова осела обратно на слишком большую подушку.
Не без отвращения Олаф посмотрел на наёмника. Кажется, он догадался, кто именно был похитителем. В конце концов, кормилица описывала его именно так. Но робкий огонёк надежды загорелся в глазах, когда те выцепили родное дитя. Девочка же реагировала куда задорней. Растянувшись в улыбке от лицезрения ещё не забытого лица – иль бороды, память у детей того возраста такая себе, – девочка коротко хихикнула.
– Офелия… С тобой всё хорошо…
Отец бросился к чаду, будто не веря, что ребёнок цел и невредим.
– Как я и сказал, старый друг. Твоей девочке ничего не угрожает в этих стенах. Я об этом побеспокоюсь. Но я всё же посмею тебя попросить об ответной услуге с твоей стороны.
В дверном проёме остался Белен, не стесняясь напомнить о себе речевым продолжением, несмотря на счастье от воссоединения. Мимолётная радость незамедлительно покинула помещение, когда годи привстал и обернулся к принцу.
– Что вам угодно, вигстон?
– Самую малость. Если тебя не затруднит, постарайся объяснить иным годи Уппсалы всю чистоту и искренность моих намерений. И что я очень рассчитываю на их поддержку, на грядущем совете ярлов. Я был бы тебе очень благодарен за подобную услугу. Став конунгом, я не забуду тех, кто верно стоял на моей стороне в это смутное время.
Олаф вернулся в старое сокрушённое состояние. Ему недвусмысленно дали понять, что безопасность дочери ему гарантируется до тех пор, пока он агитирует годи на поддержку Белена. А так как новость уже распространилась по портовому городу, то труда в том много не будет. Узнают о таком ультиматуме, и немногие осмелятся перечить претенденту на трон Дорестада в опасениях самим оказаться под ударом принца, что не гнушается похищением детей. А значит, может сделать очень многое, да не потерять от терзаний совести спокойного сна. Бросил ещё один многозначительный и тёплый взгляд на жизнерадостное дитя, Олаф лишь только кивнул, не то словам Белена, не то своим мыслям в голове.
– Сделаю всё, что в моих силах, вигстон Белен. Уверен, прочие годи услышат ваши слова правильно и поддержат вас на совете. Мы будем надеяться, что столь мудрый поступок последует и от прочих тэнов и годи.
– Вот и хорошо. Пройдём, друг, уверен, дорога была непростой, позволь хоть накормить тебя и твоих хускарлов.

Среднее задание [R].

Витольд не был самым способным дорестадцем хоть в чём-то. Вполне рядовой человек, кой привык и, что немаловажно, умел выживать на холодных гористых землях острова, которые в довесок ещё и больше чем на половину покрыты густыми таёжными лесами. Да, жизнь на этом клочке суши лёгкой назвать сложно. И это было до того, как остров уже почти неделю как бурлил от разрывающих привычную жизнь противоречий. Забавно, что наступает, когда каждый вечер думаешь – вот завтра жить станет легче, лучше или просто проще, – день тот, в который оборачиваешься и наблюдаешь, что оказывается, хорошие дни были вот тогда. А отныне всё катится в неисследованном направлении известным органом тела человеческого по предполагаемому ландшафту. Но Витольд не унывал. Он человек маленький, и дело его тоже небольшое. А значит, таких мужей, как он, что бы ни произошло, всё коснётся в очередь последнюю. Сложно терять что-то существенное, когда из важного имения у тебя только шерстяная рубаха, тёплые плотные штаны да сапоги. Допустим, хорошо – сапоги были что надо. Ведь юношу того, что лишь годом назад обзавёлся зачатками густой бороды, и которого кормили ноги, сапоги интересовали в большей степени. Дело посыльного было невероятно важным и сложным, хоть викинги или хускарлы от такого заявления наверняка бы рассмеялись. Но ежели логически рассуждать, не каждый воин гордый, что демонстрировать ратное умение любит, обладает надлежащей выносливостью, крепкими ногами, и главное – умением хорошо ориентироваться на местности. Гонец должен всегда держать ухо востро, смотреть на все триста шестьдесят градусов ежесекундно и быть готовым к любым превратностям дороги. Крепкий желудок был не менее значимым, ведь срочные послания обычно уже нужны вчера, а значит, путешествие по лесистым землям предстоит налегке и без котомки. Хорошо, если на пути подвернётся что-то съестное. Но такая удача посещала крайне редко. Ясная голова, дабы всегда отдавать себе строгий отчёт о происходящем вокруг, и в ясности той обязательным была и превосходная память. Не все донесения можно доверить бумаге. Как и не все – ушам посыльного. Так что запоминать, что и кому ты несёшь, что ты должен шепнуть на ухо, пока никто не слышит. А, ну и разумеется, избирательный склероз. Едва слова последние слетят с губ, а письмо доставлено, все сведения надлежало забыть так крепко, что и под пыткой не выдавишь. И это всё критерии хорошего посыльного. С улыбкой Витольд вспоминал годы прежние, когда отец заставлял работать на худой земле, что мало урожая давала, а те ростки, что всходили – могли побить морозы. И уважение было к отцу невероятное, ведь тот смог за жизнь вырастить и выходить не одно и не два засеянных поля. Урожай всегда был достойным звания мастера для того землепашца. Когда из соседней деревни кузнец позвал Витольда в подмастерья, те времена тоже были скрашены приятной ностальгией, даже если тогда дни казались отнюдь не радостными. Юноша просто не понимал и не мог осмыслить работу с металлом. Как из худой руды выплавить приличное по качеству железо. Как его греть, как закалять и превращать в оружие или орудия. Но опыт был однозначно ценным. И лишь когда тэну понадобилось отправить срочное послание, Витольд Крэейгсон нашёл своё призвание. Как-то до того крепкие лёгкие и словно-то стальные ноги не говорили, где юноша найдёт своё место.

Но теперь – всё было ясно как день. Редкие часы, только если метель разыгрывалась не на шутку, Витольд мог проводить в тишине и спокойствии. Но будто того и не требовалось. Он находил специфическое удовольствие в созерцании красот дикой и недружелюбной природы. Так и сейчас, уверенным бегом трусцой юноша должен был доставить срочное послание от ярла к тэну одного из поселений на северном берегу острова. Занятно было, что полноценной дороги по дремучим зарослям не было, ведь поселение то полагалось на лодки, что курсировали до Уппсалы. Значительный крюк, но он всё ещё дешевле, чем армия каменщиков, что будут укладывать камни в холодную почву. Дешевле, чем толпа лесорубов, которым надлежало бы выкорчевать весь лес по пути от столицы до деревни. Дешевле было вплавь, и посылать вот таких гонцов с важными известиями или приказами.
И удовольствие от лёгкой пробежки в десяток иной километров по пересечённой местности оказалось не самым продолжительным. Сначала гром спустился, а верней, окатил со стороны на голову посланника. Затем боль резкая и нестерпимая. После неё неловкое приземление на рыхлый грунт, что не был притоптан ни человеком, ни зверем. И наконец, лицезрение собственной оторванной ноги, что стремительно выпускала последние струйки крови, сдабривая тёмную от крон деревьев почву, – света было мало, от того и тёмная. А так – серая, как и везде.
Истошный крик вырвался из глотки Витольда даже раньше, чем наступил момент осознания травматической ампутации конечности. Половины гордости человека, ставшего калекой. И мало шансов на то было, что не навсегда.
– Прыткий какой. Хорошо бегаешь. – Раздался голос с той же стороны, откуда и прогремел выстрел.
И словно-то слова эти дополнительными четырьмя выстрелами обернулись, – так чувствовалось, когда тело под давлением, казалось бы, такого нематериального оружия, как едкий комплимент, хоть и сказанный тоном серьёзным, отказалось реагировать хоть на какие-то команды разума. Быть может, в том было и благословение, поскольку в голове окромя паники и прострации все прочие чувства и навыки ринулись прочь, подобно зайцам, в кусты рассредоточившимся. За лестным замечанием, преисполненным кровяным духом, больше не последовало никаких замечаний, но приближающиеся шаги едва различимые обычному слуху говорили о многом. Рефлекторно тянулся молодой дорестадец к ноге, тем покоя пытался сыскать от болевого шока, который сносился ценой последних моральных усилий. Фактор неожиданности отпускал куда стремительней, чем человека неподготовленного, и несостоявшийся гонец колебался, начал интенсивно мыслить. Особенно над задачей, стоит ли смотреть на возникшего и агрессивного преследователя иль следует прикинуться ветошью, от которой отстанут, как только возьмут что хотели. Чести гонца было много в юноше, но думать не о себе не получалось, когда часть тела стремительно угасала в функционировании своём. Пальцы решительно, как властью над мыслью, врылись глубже в землю, пока зубы периодически, как только смыкались, скрипели друг о друга как от пульсирующей и, не иначе, громкой боли, а так же тяжёлых решений, зарождающихся в мыслях. Собственного крика в этот момент он словно-то не замечал, как ежели бы это происходило отдельно от него. Юноша точно что не чувствовал и не осознавал, что всё время истошно орёт от боли, – может, и лучше, поскольку сохранялась мелочь от адекватности и осознанности. Так оный и собрался с последними крупицами, дабы голову к охотнику за гонцом всё же повернуть.

Отчего-то сигнал, как предвестник, достучался до осознания последним словом, что остаться в живых шанс слишком-то малый. Быть может, выйдет жизнь собственную отгрызть у этого человека всеми правдами-неправдами. Фигура в чёрном пальто медленно вышагивала под сенью деревьев, но полутень не могла укрыть от лихорадочных глаз седину сплошную на голове низкорослого, в частности по меркам Дорестада, человека, что держал в руке причудливого вида пистолет.
– Думал, вообще тебя здесь не найду. Нет, чтобы, как все порядочные люди, дорогами пользоваться. – Заговорил вновь стрелок.
Голос незнакомца едва ли не тонул в крике боли, что Витольд заметил за собой лишь только сейчас, пока гонец хватался за ногу не то в попытке остановить фонтанирующее кровотечение, не то всё ещё в попытке осознать хромоту. Вероятно, просто держал обрубок ниже колена от бессилия и отчаяния что-то предпринять.
– И столько шума из-за одной маленькой посылки. Ну-ка, давай посмотрим, что у нас здесь.
Незнакомец приблизился к стонущему и изнывающему от боли Витольду, будто не замечая моральных и физических страданий последнего, беспардонно склонился над извивающимся в агонии юнцом и отбросил клапан заплечной сумки из выделанной кожи. Рабочий инструмент вместительный и крепкий не сопротивлялся, словно-то и сам был в панике от происходящего, да не противился, когда шкатулка покинула нутро кожаного конверта.
– Такая простая. Ярл не пытался расщедриться, а? Ну-ка. Глянем, что такого важного Пирал Харроумонд хотел отправить тэну северного побережья.
Крышка, что и замком снабжена не была, услужливо откинулась назад в демонстрации содержимого. Сложенный пополам лист бумаги и чёрный мешочек из лёгкой ткани.
– Любопытно – Персиваль раскрыл лист и зачитал вслух содержимое послания – «Наши риски растут. Больше нет возможности отмалчиваться. Белен взял на свою сторону белых плащей и какого-то наёмника. Мы сильно недооценили их возможности. Здесь аванс за вашу работу, и если хотите получить больше, то сделайте что-нибудь, чтобы смешать карты этому выскочке. Если так и дальше пойдёт, совет поддержит Белена, и о наших залежах тулита можете и не мечтать».
Палец свободной от удержания письма руки степенно шёл по строкам, как если бы юный читатель помогал себе в грамотности прочтения, да только ход телесной указки не соответствовал скорости произнесения. Но стоило последним словам стать продекламированными для верного и единственного слушателя в воздух, как ладонь хлопнула невраждебно по поверхности листа и мягко взметнулась к очкам, дабы оные, от наклона головы незначительно съехавшие, вернуть на первоначальную позицию. Вдумчивый мык стал спутником действия, когда думы наёмника оказались затронутыми не столько очередной всплывшей связью с революционной армией, сколько упоминанием неизвестного объекта в предложении оплаты. Быть может, Всадник попросту цеплялся за нечто любопытное, чтобы не предаваться буйному настроению перед юношей, и без того напуганным. Персиваль отвёл лист бумаги в сторону, да поглядел вновь на побледневшего гонца. Кажется, кровь он терял слишком быстро.
– И кому же ты должен был доставить эти маленькие подарки, а?
Лишь только судорожное движение губами, что так же из розовых в бледные обратились, стало ответом, хоть и невероятно тихим в немоте своей, но достаточно красноречивым. Стальной взор неюного логиста прошёлся по открытым участкам тулова подстреленного человека и ненадолго остановился на пострадавшей ноге, отчего седая голова в окончательной оценке совершила слабый и ёмкий на смысл кивок.