[id284464598:bp-36291248_280699|Константин],
Мэй слушала, но не потому что хотела. Потому что девчонка не оставляла выбора — её голос заполнял пространство, как вода заполняет трещины, просачиваясь в каждую щель. Слово за словом, жест за жестом. Мэй пила из кружки. Слушала. Лицо — ровное, закрытое. Но пальцы на керамике сжимались чуть сильнее с каждой минутой.
«Все пытаются быть чересчур вежливыми. Не понимаю, зачем время тянуть.»
Мэй чуть приподняла бровь. Едва заметно, на долю секунды. Не впечатлена — скорее удивлена тому, что из этого рта вылетело что-то, похожее на мысль.
Дальше — Земилиантар, жуки, одна рука показывает размер за двоих, еда невкусная. Мэй моргнула. Дважды. В глазах мелькнуло нечто, отдалённо похожее на вопрос «это вообще реальный человек или мне что-то подсыпали в отвар?»
А потом Джинкс полезла себе в глазницу.
Взгляд — на руке девчонки, которая деликатно, почти нежно проникла под веко и с лёгким усилием вытянула наружу глазное яблоко. Стеклянный шарик качнулся на синем проводке, как маятник. Туда. Сюда.
Мэй смотрела на болтающийся глаз. Потом на лицо Джинкс — на дыру, на провод, на страшную ухмылку. Кружка медленно опустилась на стол.
— Ты... — начала Мэй, и голос у неё был странный. Не холодный или раздражённый. Какой-то надломленный, будто она не могла подобрать слова. — Ты что-то вроде... робота?
Не дождавшись ответа — потому что он был написан на этой противной, лыбящейся физиономии яснее ясного — Мэй отодвинулась назад. Не от страха. От чего-то другого, чему она не могла подобрать название.
— Убери. Это. Обратно, — произнесла она раздельно, с нажимом на каждое слово. Брови сошлись к переносице, скулы напряглись. — Нет, — отрезала Мэй. — Нет, ты не можешь называть меня «любимой». Нет, я не хочу трогать твой глаз. И нет — что бы ты ни собиралась вытащить из себя следующим, — не надо.
Она посмотрела на Джинкс. На её побитое лицо, на рожки, на провод, на всё это безумие, сидящее напротив и качающееся на стуле. А потом обратилась взглядом к бару, где должны были готовить её рагу. Хотелось как можно скорее разобраться с завтраком, чтобы покинуть это место. Или, по крайней мере, скрыться от его самых назойливых обитателей.
— Мэй, — сказала она вдруг. — Меня зовут Мэй. И знаешь, я не ищу здесь друзей. Я вообще не намерена задерживаться на этом острове, понимаешь? У меня складывается ощущение, что ты слышишь меня через слово, поэтому я буду уточнять, ладно?
Она щёлкнула пальцами в воздухе, чтобы привлечь внимание Джинкс. Нет, не на своё лицо, которое ошибочно посчитали красивыми, а на слова, звуки. Розовая кошка должна была понять их смысл.
— Я так понимаю, ты не отстанешь от меня без разговора, поэтому вопрос: ты кто, черт возьми, такая? Почему меня кошмарили за то, что я хотела пройти с двумя мечами, а тебя пропустили... такую? Ты здесь типа особенной фигуры, да?
ONE PIECE RP ·
[Гранд Лайн, 6 путь] Фрельйорд.7-ой остров.
[id543751360:bp-36291248_280715|Tori],
Шоу продолжается. Даёт ли дщерь революции себе отчёт о том, что прямо сейчас, на глазах у всех, изображает натурального шута? Пляшет, танцует, корчится на потеху незнакомой молчаливой скромняжки. Даёт, конечно. В этом же вся прелесть — полностью осознанно вести себя так, как остальные не ожидают. Как топливо для машины, как дрова для печи, Джинкс ластилась и таяла об одной только мысли, что её заметят, запомнят.
И кто остался в дураках, когда приём с глазом сработал? Болтается себе глазное яблоко, как маятник часов, но кого это по-настоящему волнует? Правильно.
«Тебя», — многозначно ухмылялась Майор. В глазах плыло, закружилась голова двух разных картинок в один и тот же миг, поэтому заставить машину убрать стеклянный шарик обратно было не сложно. Корректируя своё положение, глаз топорно и с жужжанием гулял туда-сюда в своём гнёздышке, прежде чем связаться со своим братиком и работает как единое целое.
— Ну-у-у… Не-е-е, не робот. Я живая, просто живого места на мне не осталось. Знаешь, а вообще, вопрос хороший, — стул прекратил качаться. — Это как посмотреть. Для кого-то, может, я и робот. Сама для себя я определила, что мало кто живее меня, пха! Мозг есть, сердце кровь качает, говорю тебе истинно я, а не запрограммированная машина. Проще — киборг. Не знаю, слышала ли ты такое слово. А как ты считаешь, я робот, или нет?
В ответ на сокрушительную череду отказов девочка театрально надула губки. Обида! Жестокая обида, которая длилась около пяти секунд, чтобы развеяться в приятном тумане чужого голоса.
«Мэй».
— Мэй… — смаковала она шёпотом, чувствуя, как колет в кончиках пальцев от экстаза и наполняющей энергии. Розововолосая любила имена из одного слога. Попросту запомнить легче.
Диалог продолжался, и Джинкс уже не корчила из себя психически неуравновешенную. Моська источала серьёзность, под стать не лёгкой теме их разговора. Пальчик кружился по ободу тарелки.
— А это, кстати, плохо, — заключила революционерка. Нашла кого отчитывать. — Как по мне, везде полезно заводить друзей, хотя бы одно-два знакомства. Никогда не знаешь, в какой ситуации можешь оказаться. Особенно в здоровенной ледяной пустоши.
Ласково протянула она на кончике языка, как бы провоцируя усомниться в безопасности самой себя.
— Можно и так сказать. Я майор революционной армии — это где-то в двух шагах от самых крутых — и какая-никакая власть у меня есть. Отсюда выходит, что ты не зря меня терпишь, скрипя зубами — вдруг я тебе пригожусь, а ты мне. Так ведь мир у взрослых работает? — Киборг подмигнула. — Мы помогаем этой деревне с продовольствием и комфортом в принципе, а взамен получили тёплый штаб. Тут всем рады, но за оружие спрашивают, понятное дело, из безопасности. Четыре королевы враждуют между собой, и мало ли могли заметить гостей у себя под боком.
— Джинкс! — Прогремел басом мужчина у самого входа.
Девушка закатила глаза, но не двинула головой и на миллиметр. Точь-в-точь отец пришёл отругать бунтарную непослушную дочь не самых миролюбивых взглядов. К столику подошёл крупный, именно что мускулами, мужчина. И присутствие его было заметно не по силуэту, а по грохоту, который передавался по полу всё сильнее. Всё ближе. Девочка молчала, поглядывая на Мэй так, словно действительно в чём-то провинилась и просит об этом не рассказывать.
— Что это, чёрт возьми, такое?! — На стол, ух ты, аккуратно легло гигантское ониксовое яйца, тыча во все стороны то шипами, то чешуёй.
Бэдлак округлила глазки. Внутри нечто теплилось. Пульсировало. Кратко говоря, жило, что подтверждает Воля Наблюдения. Только сейчас здоровяка утешили взглядом.
— Я ебу?
— Это было на твоё имя! Сначала всем было все равно, но потом внутри что-то зашуршало… В общем, разбирайся с этим сама. — Ва-банк, склоняя голову Мэй, вежливо снял фуражку. — Мадам.
И ушёл. Девушка упала щекой на кулак и долго вглядывалась в нечто.
— И чё мне с этим делать? В жопу пихать, что ли?
Шоу продолжается. Даёт ли дщерь революции себе отчёт о том, что прямо сейчас, на глазах у всех, изображает натурального шута? Пляшет, танцует, корчится на потеху незнакомой молчаливой скромняжки. Даёт, конечно. В этом же вся прелесть — полностью осознанно вести себя так, как остальные не ожидают. Как топливо для машины, как дрова для печи, Джинкс ластилась и таяла об одной только мысли, что её заметят, запомнят.
И кто остался в дураках, когда приём с глазом сработал? Болтается себе глазное яблоко, как маятник часов, но кого это по-настоящему волнует? Правильно.
«Тебя», — многозначно ухмылялась Майор. В глазах плыло, закружилась голова двух разных картинок в один и тот же миг, поэтому заставить машину убрать стеклянный шарик обратно было не сложно. Корректируя своё положение, глаз топорно и с жужжанием гулял туда-сюда в своём гнёздышке, прежде чем связаться со своим братиком и работает как единое целое.
— Ну-у-у… Не-е-е, не робот. Я живая, просто живого места на мне не осталось. Знаешь, а вообще, вопрос хороший, — стул прекратил качаться. — Это как посмотреть. Для кого-то, может, я и робот. Сама для себя я определила, что мало кто живее меня, пха! Мозг есть, сердце кровь качает, говорю тебе истинно я, а не запрограммированная машина. Проще — киборг. Не знаю, слышала ли ты такое слово. А как ты считаешь, я робот, или нет?
В ответ на сокрушительную череду отказов девочка театрально надула губки. Обида! Жестокая обида, которая длилась около пяти секунд, чтобы развеяться в приятном тумане чужого голоса.
«Мэй».
— Мэй… — смаковала она шёпотом, чувствуя, как колет в кончиках пальцев от экстаза и наполняющей энергии. Розововолосая любила имена из одного слога. Попросту запомнить легче.
Диалог продолжался, и Джинкс уже не корчила из себя психически неуравновешенную. Моська источала серьёзность, под стать не лёгкой теме их разговора. Пальчик кружился по ободу тарелки.
— А это, кстати, плохо, — заключила революционерка. Нашла кого отчитывать. — Как по мне, везде полезно заводить друзей, хотя бы одно-два знакомства. Никогда не знаешь, в какой ситуации можешь оказаться. Особенно в здоровенной ледяной пустоши.
Ласково протянула она на кончике языка, как бы провоцируя усомниться в безопасности самой себя.
— Можно и так сказать. Я майор революционной армии — это где-то в двух шагах от самых крутых — и какая-никакая власть у меня есть. Отсюда выходит, что ты не зря меня терпишь, скрипя зубами — вдруг я тебе пригожусь, а ты мне. Так ведь мир у взрослых работает? — Киборг подмигнула. — Мы помогаем этой деревне с продовольствием и комфортом в принципе, а взамен получили тёплый штаб. Тут всем рады, но за оружие спрашивают, понятное дело, из безопасности. Четыре королевы враждуют между собой, и мало ли могли заметить гостей у себя под боком.
— Джинкс! — Прогремел басом мужчина у самого входа.
Девушка закатила глаза, но не двинула головой и на миллиметр. Точь-в-точь отец пришёл отругать бунтарную непослушную дочь не самых миролюбивых взглядов. К столику подошёл крупный, именно что мускулами, мужчина. И присутствие его было заметно не по силуэту, а по грохоту, который передавался по полу всё сильнее. Всё ближе. Девочка молчала, поглядывая на Мэй так, словно действительно в чём-то провинилась и просит об этом не рассказывать.
— Что это, чёрт возьми, такое?! — На стол, ух ты, аккуратно легло гигантское ониксовое яйца, тыча во все стороны то шипами, то чешуёй.
Бэдлак округлила глазки. Внутри нечто теплилось. Пульсировало. Кратко говоря, жило, что подтверждает Воля Наблюдения. Только сейчас здоровяка утешили взглядом.
— Я ебу?
— Это было на твоё имя! Сначала всем было все равно, но потом внутри что-то зашуршало… В общем, разбирайся с этим сама. — Ва-банк, склоняя голову Мэй, вежливо снял фуражку. — Мадам.
И ушёл. Девушка упала щекой на кулак и долго вглядывалась в нечто.
— И чё мне с этим делать? В жопу пихать, что ли?
[id284464598:bp-36291248_280734|Константин],
Киборг. Это слово она слышала — не часто, но слышала. Живой мозг, живое сердце, а всё остальное — механика, провода, силикон. Граница между человеком и машиной, стёртая настолько, что и сам носитель не всегда мог сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Мэй не смогла ответить, кем лучше признать Джинкс: роботом, человеком или чем-то третьим. Не потому что не хотела — скорее, вопрос оказался из тех, что требуют больше времени, чем она готова была уделить кому-то за своим столом. Впрочем, стол уже давно перестал быть только её.
«Майор революционной армии» — эта фраза звучала гораздо ярче и вместе с тем страннее.
Мэй посмотрела на Джинкс чуть иначе. Не теплее, а внимательнее. В мире есть три сильных фракции — Морской дозор, пираты и, конечно же, Революционная армия. Она слышала о них, конечно, будучи в прошлом на службе. И даже сталкивалась пару раз, выполняя указания начальства. Можно сказать, любой дозорный должен относиться к революционеру с подозрением, но нынешняя Мэй другая. Она думает обо всех одинаково плохо. Что касается Джинкс, она представилась майором. В двух шагах от самых крутых. И при этом крошит шоколад в рагу и вытаскивает глаза за столом.
— Так я тебе и поверила, — тихо усмехнулась горничная, впервые улыбнувшись. Пусть даже от иронии. — Если ты майор, то я сильнейшая мечница современности.
«Джинкс!»
Бас прокатился по залу, как пушечный выстрел. Мэй среагировала мгновенно — пальцы дёрнулись к Нозарачи, тело напряглось, взгляд метнулся ко входу. Успокоилась она быстро — но не раньше, чем оценила вошедшего. Здоровяк. Мускулы, грохот шагов, фуражка. Кто-то из революционной армии — об этом можно сказать наверняка. Джинкс закатила глаза, как ребёнок, которого поймали за шалостью. Мэй ответила ей ровным, ничего не выражающим лицом.
А потом на стол легло яйцо.
Мэй замерла. Лицо — каменное. Ни единого движения мускула. Глаза — на яйце. Ни удивления, ни восторга, ни жадности. Ничего. Но внутри всё совсем другое. Книги об истории — потрёпанные, с пожелтевшими страницами и рисунками, выцветшими от времени. Мэй читала их ещё ребёнком, сидя на полу отцовского кабинета, водя пальцем по иллюстрациям существ, которые казались ей сказкой. Драконы — они же символ силы. Мэй всегда удивлялась, как такие могущественные существа могут вылупиться из яйцо, будто какая-то курица. На это могут уйти годы, если не десятилетия. Терпение, уход, связь между наездником и зверем, которая формируется с первого дня и не разрывается до последнего. Мэй знала цену тому, что лежало на столе. И эта цена измерялась не в деньгах.
Мэй медленно оторвала взгляд от яйца и посмотрела на Джинкс. На её лицо — скучающее, озадаченное, с щекой на кулаке. Девчонка не знала. Не понимала, что перед ней. Для неё это было «нечто», странная посылка, головоломка на пять минут. Шипастая штука, которую можно потыкать пальцем и забыть.
Мысль пришла сразу, без колебаний. Забрать яйцо, пока эта девчонка не разбила его, не выбросила, не скормила кому-нибудь на потеху. Забрать — и уйти. Это существо заслуживало большего, чем «в жопу пихать, что ли». Но Мэй не шевельнулась. Не подалась вперёд, не протянула руку, не изменилась в лице. Стена стояла на месте, и ни одна трещина не проступила на её поверхности. Потому что Джинкс смотрела. И Джинкс, при всём её безумии, была не дурой. Если Мэй покажет интерес, девчонка поймает его мгновенно. А за интересом потянется вопрос — «почему?». А за вопросом — понимание ценности. А за пониманием — рычаг. Власть. «Тебе это нужно, значит, я решаю». Нет.
Мэй откинулась на спинку стула. Скрестила руки на груди. Посмотрела на яйцо так, как смотрят на камень у дороги — мельком, без задержки.
— Понятия не имею, — сказала она ровно. Голос скучающий, почти ленивый. Идеальная копия безразличия. — Какая-то зверюшка, может быть. Рептилия. Если оно на твоё имя, значит, кто-то решил, что тебе нужен питомец. Или пошутил... Учитывая, как ты ешь, тебе бы сначала с собой разобраться, прежде чем кого-то выращивать.
Киборг. Это слово она слышала — не часто, но слышала. Живой мозг, живое сердце, а всё остальное — механика, провода, силикон. Граница между человеком и машиной, стёртая настолько, что и сам носитель не всегда мог сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Мэй не смогла ответить, кем лучше признать Джинкс: роботом, человеком или чем-то третьим. Не потому что не хотела — скорее, вопрос оказался из тех, что требуют больше времени, чем она готова была уделить кому-то за своим столом. Впрочем, стол уже давно перестал быть только её.
«Майор революционной армии» — эта фраза звучала гораздо ярче и вместе с тем страннее.
Мэй посмотрела на Джинкс чуть иначе. Не теплее, а внимательнее. В мире есть три сильных фракции — Морской дозор, пираты и, конечно же, Революционная армия. Она слышала о них, конечно, будучи в прошлом на службе. И даже сталкивалась пару раз, выполняя указания начальства. Можно сказать, любой дозорный должен относиться к революционеру с подозрением, но нынешняя Мэй другая. Она думает обо всех одинаково плохо. Что касается Джинкс, она представилась майором. В двух шагах от самых крутых. И при этом крошит шоколад в рагу и вытаскивает глаза за столом.
— Так я тебе и поверила, — тихо усмехнулась горничная, впервые улыбнувшись. Пусть даже от иронии. — Если ты майор, то я сильнейшая мечница современности.
«Джинкс!»
Бас прокатился по залу, как пушечный выстрел. Мэй среагировала мгновенно — пальцы дёрнулись к Нозарачи, тело напряглось, взгляд метнулся ко входу. Успокоилась она быстро — но не раньше, чем оценила вошедшего. Здоровяк. Мускулы, грохот шагов, фуражка. Кто-то из революционной армии — об этом можно сказать наверняка. Джинкс закатила глаза, как ребёнок, которого поймали за шалостью. Мэй ответила ей ровным, ничего не выражающим лицом.
А потом на стол легло яйцо.
Мэй замерла. Лицо — каменное. Ни единого движения мускула. Глаза — на яйце. Ни удивления, ни восторга, ни жадности. Ничего. Но внутри всё совсем другое. Книги об истории — потрёпанные, с пожелтевшими страницами и рисунками, выцветшими от времени. Мэй читала их ещё ребёнком, сидя на полу отцовского кабинета, водя пальцем по иллюстрациям существ, которые казались ей сказкой. Драконы — они же символ силы. Мэй всегда удивлялась, как такие могущественные существа могут вылупиться из яйцо, будто какая-то курица. На это могут уйти годы, если не десятилетия. Терпение, уход, связь между наездником и зверем, которая формируется с первого дня и не разрывается до последнего. Мэй знала цену тому, что лежало на столе. И эта цена измерялась не в деньгах.
Мэй медленно оторвала взгляд от яйца и посмотрела на Джинкс. На её лицо — скучающее, озадаченное, с щекой на кулаке. Девчонка не знала. Не понимала, что перед ней. Для неё это было «нечто», странная посылка, головоломка на пять минут. Шипастая штука, которую можно потыкать пальцем и забыть.
Мысль пришла сразу, без колебаний. Забрать яйцо, пока эта девчонка не разбила его, не выбросила, не скормила кому-нибудь на потеху. Забрать — и уйти. Это существо заслуживало большего, чем «в жопу пихать, что ли». Но Мэй не шевельнулась. Не подалась вперёд, не протянула руку, не изменилась в лице. Стена стояла на месте, и ни одна трещина не проступила на её поверхности. Потому что Джинкс смотрела. И Джинкс, при всём её безумии, была не дурой. Если Мэй покажет интерес, девчонка поймает его мгновенно. А за интересом потянется вопрос — «почему?». А за вопросом — понимание ценности. А за пониманием — рычаг. Власть. «Тебе это нужно, значит, я решаю». Нет.
Мэй откинулась на спинку стула. Скрестила руки на груди. Посмотрела на яйцо так, как смотрят на камень у дороги — мельком, без задержки.
— Понятия не имею, — сказала она ровно. Голос скучающий, почти ленивый. Идеальная копия безразличия. — Какая-то зверюшка, может быть. Рептилия. Если оно на твоё имя, значит, кто-то решил, что тебе нужен питомец. Или пошутил... Учитывая, как ты ешь, тебе бы сначала с собой разобраться, прежде чем кого-то выращивать.
Ровно такой укол, чтобы звучать как обычная колкость, а не как попытка увести разговор. Мэй подняла кружку, сделала глоток.
— Если тебя обременяет эта штука, я бы могла найти для неё лучшее применение. Выглядит интересно, я бы могла забрать её в свою коллекцию безделушек, — прозвучала очевидная ложь. Мэй никогда и ничего не коллекционировала. — Если хочешь, я выкуплю это яйцо у тебя за тысячу белли.
— Если тебя обременяет эта штука, я бы могла найти для неё лучшее применение. Выглядит интересно, я бы могла забрать её в свою коллекцию безделушек, — прозвучала очевидная ложь. Мэй никогда и ничего не коллекционировала. — Если хочешь, я выкуплю это яйцо у тебя за тысячу белли.
[id543751360:bp-36291248_280760|Tori],
Джинкс вновь ощерила зубки в хитрой улыбке, когда её крошечный безобразный силуэт не приняли за того, кем девушка сама назвалась. Майор? Пф, в самом деле бредятина! Кто это вообще придумал? Чтобы побитый робот занимал одно из лидирующих званий?
— Будем знакомы, сильнейшая мечница современности.
Яичко било контрастом со всей таверной. Чужеродное, ни на что не похожее, блестящей утопающей чернотой притягивает взгляды присутствующих. Без злых помыслов, им всем хотелось подойти поближе и пощупать, потрогать. Вторя их желаниям, Джинкс на кончиках пальцев пробует не то шипы, не то наросты, будто может хоть что-то чувствовать. Безжизненность собственного организма революционерка прекрасно понимала, а потому ласково и осторожно относилась к диковинке. Без видимого интереса, но с любопытством. Сломанную технику она бы разбирала с большим энтузиазмом.
А вот Мэй, кажется, пожелала эту живущую штучку себе. Без нажима, так, чтобы Джинкс не нагружала мозги, продумывая судьбу своего подарка. Надув губки, она следила за собеседницей. Не ручалась и волей наблюдения, которая определяет настроение человека гораздо лучше, чем скудные навыки в психологии. Глядела так, будто с самого начала подозревала о чём-то, чего сама не знает. Джинкс не любит, когда ей врут. Не любит, когда ей вертят, как хотят. Но врёт ли Мэй? Врёт ли холодная девица, которая прежде отсылала майора куда подальше от своего стола?
Бунтарка закинула свои ноги прямо на драконье яйцо и вновь откинулась на стуле. Удивительный баланс.
— Правда? Тысяча белли довольно серьёзная сумма… — Постаралась она выглядеть более сведущей в экономике. Сама не помнит, что отдаёт за те же шоколадки большие деньги. — Даже подозрительно…
На мимолётную долю секунды залилась сиреневым свечением, чтобы тут же возникнуть за спиной у Мэй, ласково, не тревожа ни один болевой нерв, касаясь её плеча. Губы отдают теплом прямо на ухо, но теплом не живым, машинным. Запахло озоном.
— Я не люблю, когда мне врут… — Последовала неоднозначная пауза. — Но я не могу доказать. Что… Такое…
Мягко шептала, сродни интиму в постели, Джинкс на ухо Мэй.
— Рептилия? Что-то крутое, да? Держишь у себя коллекцию Рептилей? Как она выглядит? Какое применение у Рептилии?
Глазом не моргнёшь, как революционерка вновь окажется на своём законном месте, за столом. Кроссовок медленно толкает огромное, с античную вазу или кувшин, яйцо навстречу беловолосой.
— Деньги мне не нужны. Наверное. Но что мне действительно нужно — это женская компания. — Последовала улыбка, но более дружелюбная и простодушная. — Взамен на эту фигнюшку, покажи свою коллекцию безделушек. Либо погуляй со мной. Либо расскажи мне что-нибудь. О, поцелуй меня! Да, бха-ха, поцелуй! Жесть я умная, скажижешь?
Джинкс вновь ощерила зубки в хитрой улыбке, когда её крошечный безобразный силуэт не приняли за того, кем девушка сама назвалась. Майор? Пф, в самом деле бредятина! Кто это вообще придумал? Чтобы побитый робот занимал одно из лидирующих званий?
— Будем знакомы, сильнейшая мечница современности.
Яичко било контрастом со всей таверной. Чужеродное, ни на что не похожее, блестящей утопающей чернотой притягивает взгляды присутствующих. Без злых помыслов, им всем хотелось подойти поближе и пощупать, потрогать. Вторя их желаниям, Джинкс на кончиках пальцев пробует не то шипы, не то наросты, будто может хоть что-то чувствовать. Безжизненность собственного организма революционерка прекрасно понимала, а потому ласково и осторожно относилась к диковинке. Без видимого интереса, но с любопытством. Сломанную технику она бы разбирала с большим энтузиазмом.
А вот Мэй, кажется, пожелала эту живущую штучку себе. Без нажима, так, чтобы Джинкс не нагружала мозги, продумывая судьбу своего подарка. Надув губки, она следила за собеседницей. Не ручалась и волей наблюдения, которая определяет настроение человека гораздо лучше, чем скудные навыки в психологии. Глядела так, будто с самого начала подозревала о чём-то, чего сама не знает. Джинкс не любит, когда ей врут. Не любит, когда ей вертят, как хотят. Но врёт ли Мэй? Врёт ли холодная девица, которая прежде отсылала майора куда подальше от своего стола?
Бунтарка закинула свои ноги прямо на драконье яйцо и вновь откинулась на стуле. Удивительный баланс.
— Правда? Тысяча белли довольно серьёзная сумма… — Постаралась она выглядеть более сведущей в экономике. Сама не помнит, что отдаёт за те же шоколадки большие деньги. — Даже подозрительно…
На мимолётную долю секунды залилась сиреневым свечением, чтобы тут же возникнуть за спиной у Мэй, ласково, не тревожа ни один болевой нерв, касаясь её плеча. Губы отдают теплом прямо на ухо, но теплом не живым, машинным. Запахло озоном.
— Я не люблю, когда мне врут… — Последовала неоднозначная пауза. — Но я не могу доказать. Что… Такое…
Мягко шептала, сродни интиму в постели, Джинкс на ухо Мэй.
— Рептилия? Что-то крутое, да? Держишь у себя коллекцию Рептилей? Как она выглядит? Какое применение у Рептилии?
Глазом не моргнёшь, как революционерка вновь окажется на своём законном месте, за столом. Кроссовок медленно толкает огромное, с античную вазу или кувшин, яйцо навстречу беловолосой.
— Деньги мне не нужны. Наверное. Но что мне действительно нужно — это женская компания. — Последовала улыбка, но более дружелюбная и простодушная. — Взамен на эту фигнюшку, покажи свою коллекцию безделушек. Либо погуляй со мной. Либо расскажи мне что-нибудь. О, поцелуй меня! Да, бха-ха, поцелуй! Жесть я умная, скажижешь?
[id284464598:bp-36291248_280781|Константин],
Тело Мэй напряглось. Каждый мускул и сухожилие разом, как натянутая тетива. Пальцы дёрнулись к Взрывомечу, и только выдержка — некогда солдатская — остановила руку на полпути. Не потому что Джинкс не представляла угрозы, а потому что Мэй не до конца понимала, что именно произошло. Сиреневый свет, мгновенное перемещение, касание плеча — и вот она уже за спиной, как тень, которая отделилась от хозяйки и зажила своей жизнью.
«Рептилия? Что-то крутое, да? Держишь у себя коллекцию рептилий? Как она выглядит? Какое применение у рептилии?»
Вопросы сыпались один за другим, и Мэй слышала в них не любопытство, а проверку. Девчонка давила, пытаясь нащупать трещину в стене. Ткнуть пальцем и посмотреть, посыплется ли — не посыплется. В это же время горничная не отрицала, что её собеседниуа может не догадываться о существовании холоднокровных — не известно, сколько она вообще прожила на Фрельйорде.
— Если ты можешь представить себе змею, значит ты уже знаешь, кто такие рептилии, — на всякий случай ответила Мэй. — Больше вопросов вызывает твоя телепортация...
Джинкс вернулась на место — так же мгновенно, как исчезла. Снова сидела напротив, ухмыляясь. Мэй проводила яйцо взглядом — оно остановилось в центре стола, чуть покачиваясь. Тёплое. Пульсирующее. Живое. Всё проходило нормально, если бы не выпирающая венка на виске у Мэй. И нет, дело вовсе не в том, что Джинкс ложит ноги куда непопадя. Всё из-за поцелуя.
— Нет, — коротко и без колебаний. Как стальная дверь, захлопнутая перед носом. — Поцелуя не будет. Ни сейчас, ни когда-либо. Выброси это из головы.
Голос ровный, но в нём проступило что-то жёсткое. Не злость, а граница. Чёткая и непреодолимая линия, которую Мэй провела одним предложением. Это просто не обсуждалось.
Мэй выдохнула. Пальцы на столе разжались — она и не заметила, как сжала их в кулаки. Помолчала секунду, собираясь с мыслями. Джинкс смотрела будто бы выжидающе, с этой своей дружелюбной улыбкой, которая могла означать что угодно.
— Ладно, — сказала она тише. — Ты хочешь правду? Коллекция не здесь. Она на Кселарисе. Это остров далеко отсюда. Очень далеко. Именно туда я и направляюсь, и именно об этом я пытаюсь сказать всё это время. У меня есть дела на Кселарисе, и мне нужен корабль, который доставит меня туда. Я застряла на Фрельйорде, потому что судно, на котором я приплыла, встало на ремонт. Два дня. У меня два дня, чтобы найти другой способ добраться до места назначения. Или дождаться починки и плыть дальше на том же корабле.
Мэй замолчала. Посмотрела на яйцо — мельком, вскользь, как на деталь обстановки. Перевела взгляд обратно на Джинкс.
— Ты сказала, что тебе нужны прогулка и разговор, правда? — Мэй чуть склонила голову, в красных глазах мелькнуло что-то расчётливое. — Хорошо. Я могу прогуляться. Мне всё равно нужно осмотреться в этом городе — узнать, ходят ли отсюда корабли и кто ответственный за это. Но главное — мне бы не помешало найти ночлежку на какое-то время. Я почти не спала пару дней.
Она встала. Подтянула плащ, поправила мечи на поясе. Посмотрела на Джинкс сверху вниз — прямо и без улыбки, но и без прежнего холода.
— Ты, как местная знаменитость, наверняка знаешь, где здесь что. Проводишь — получишь свою «женскую компанию». А яйцо... — Мэй пожала плечом. — Решишь потом, что с ним делать. Я не тороплю.
Ложь, конечно. Каждая секунда, пока яйцо оставалось у Джинкс, была для Мэй как заноза под ногтем. Но спешка — враг хуже любого пирата. Девчонка не понимала, что у неё в руках. Не понимала — и хорошо. Пусть думает, что это «фигнюшка». Пусть считает, что Мэй хочет безделушку для коллекции.
Она посмотрела на тарелку с остатками рагу. Потом — на шоколадку, которая так и лежала посреди стола, нетронутая. Она взяла эту плитку. Молча и без объяснений, сунув в карман плаща.
— Идём?
Тело Мэй напряглось. Каждый мускул и сухожилие разом, как натянутая тетива. Пальцы дёрнулись к Взрывомечу, и только выдержка — некогда солдатская — остановила руку на полпути. Не потому что Джинкс не представляла угрозы, а потому что Мэй не до конца понимала, что именно произошло. Сиреневый свет, мгновенное перемещение, касание плеча — и вот она уже за спиной, как тень, которая отделилась от хозяйки и зажила своей жизнью.
«Рептилия? Что-то крутое, да? Держишь у себя коллекцию рептилий? Как она выглядит? Какое применение у рептилии?»
Вопросы сыпались один за другим, и Мэй слышала в них не любопытство, а проверку. Девчонка давила, пытаясь нащупать трещину в стене. Ткнуть пальцем и посмотреть, посыплется ли — не посыплется. В это же время горничная не отрицала, что её собеседниуа может не догадываться о существовании холоднокровных — не известно, сколько она вообще прожила на Фрельйорде.
— Если ты можешь представить себе змею, значит ты уже знаешь, кто такие рептилии, — на всякий случай ответила Мэй. — Больше вопросов вызывает твоя телепортация...
Джинкс вернулась на место — так же мгновенно, как исчезла. Снова сидела напротив, ухмыляясь. Мэй проводила яйцо взглядом — оно остановилось в центре стола, чуть покачиваясь. Тёплое. Пульсирующее. Живое. Всё проходило нормально, если бы не выпирающая венка на виске у Мэй. И нет, дело вовсе не в том, что Джинкс ложит ноги куда непопадя. Всё из-за поцелуя.
— Нет, — коротко и без колебаний. Как стальная дверь, захлопнутая перед носом. — Поцелуя не будет. Ни сейчас, ни когда-либо. Выброси это из головы.
Голос ровный, но в нём проступило что-то жёсткое. Не злость, а граница. Чёткая и непреодолимая линия, которую Мэй провела одним предложением. Это просто не обсуждалось.
Мэй выдохнула. Пальцы на столе разжались — она и не заметила, как сжала их в кулаки. Помолчала секунду, собираясь с мыслями. Джинкс смотрела будто бы выжидающе, с этой своей дружелюбной улыбкой, которая могла означать что угодно.
— Ладно, — сказала она тише. — Ты хочешь правду? Коллекция не здесь. Она на Кселарисе. Это остров далеко отсюда. Очень далеко. Именно туда я и направляюсь, и именно об этом я пытаюсь сказать всё это время. У меня есть дела на Кселарисе, и мне нужен корабль, который доставит меня туда. Я застряла на Фрельйорде, потому что судно, на котором я приплыла, встало на ремонт. Два дня. У меня два дня, чтобы найти другой способ добраться до места назначения. Или дождаться починки и плыть дальше на том же корабле.
Мэй замолчала. Посмотрела на яйцо — мельком, вскользь, как на деталь обстановки. Перевела взгляд обратно на Джинкс.
— Ты сказала, что тебе нужны прогулка и разговор, правда? — Мэй чуть склонила голову, в красных глазах мелькнуло что-то расчётливое. — Хорошо. Я могу прогуляться. Мне всё равно нужно осмотреться в этом городе — узнать, ходят ли отсюда корабли и кто ответственный за это. Но главное — мне бы не помешало найти ночлежку на какое-то время. Я почти не спала пару дней.
Она встала. Подтянула плащ, поправила мечи на поясе. Посмотрела на Джинкс сверху вниз — прямо и без улыбки, но и без прежнего холода.
— Ты, как местная знаменитость, наверняка знаешь, где здесь что. Проводишь — получишь свою «женскую компанию». А яйцо... — Мэй пожала плечом. — Решишь потом, что с ним делать. Я не тороплю.
Ложь, конечно. Каждая секунда, пока яйцо оставалось у Джинкс, была для Мэй как заноза под ногтем. Но спешка — враг хуже любого пирата. Девчонка не понимала, что у неё в руках. Не понимала — и хорошо. Пусть думает, что это «фигнюшка». Пусть считает, что Мэй хочет безделушку для коллекции.
Она посмотрела на тарелку с остатками рагу. Потом — на шоколадку, которая так и лежала посреди стола, нетронутая. Она взяла эту плитку. Молча и без объяснений, сунув в карман плаща.
— Идём?
[id543751360:bp-36291248_280808|Tori],
— Змея, змея… Да, я видела змею! Метров двадцать была! Сломала мне руку, как зубочистку. Рептилия, значит… Звучит круче, чем змея, — стоило в разговоре всплыть «телепортации», мечница, довольно улыбаясь, подняла бровки, будто поймала Мэй с чем-то непристойным. — Телепортация, говоришь? Интересно. Ты об этом не думай.
Интересно? Что интересно? Надеюсь, интереснее этих многозначительных улыбок и глаз, которыми ты без конца стреляешь? Вывод сделан. Вывод о силе, которая сидит напротив, к чему Джинкс пресмыкается и с чем имеет дело.
«Как мило», — подытожила она.
— Тц, — инженер прикусила губу в досаде, когда прелестная принцесса с волосом цвета снега отказалась отдать свой поцелуй, считай, незнакомке. Не честно! — Стоило попытаться.
Разочарование прошло быстро, как с гуся вода. Мало что может надолго удержать фокус этой непредсказуемой мадам, кроме разработки чего-то нового. Ах, и конечно же борьбы за права человеческие. Натура у неё такая.
— А-а-а, два дня? Пха, «застряла» она! Просидеть столько здесь тебе труда не составит. Зря ты думаешь о том, чтобы сменить судно — к отплытию отсюда, мне кажется, будут собираться дольше, чем эти два дня подождать. Ну, то есть, корабли-то тут ходят… — Облизанная дочиста ложка вертелась между пальцев, непредсказуемо, но часто ударяя в глаза мягким отблеском ламп. — Но стоит ли это делать? До остальных поселений нужно искать попутку, а так искать какого-нибудь доверчивого дядьку, который тебя пустит на судно.
Рогатая поднялась следом за новой знакомой и, пыхтя, скинула с плеч перламутровую курточку. Которая уже вовсе и не курточка, а самый безобразный и НЕ универсальный рюкзак: кусок плотной ткани, в которую только и делать, что совать обсидиановое яичко. Да что уж там, даже так напрягаться не пришлось — ткань сама обвивалась вокруг подарка от неизвестного добродетеля, как пески утягивают в себя неосторожных путников. Без куртки, но с овальной надутой сумкой на плечах. Осталось только подхватить ремень с ножнами.
— Особенно в такие опасные времена, — дополнила киборг и двинулась в сторону выхода. — Видишь, а ты почти не спала. Я, кстати тоже. Не хочешь вместе поспать? Со мной тепло.
Вопрос, который не дожидался своего ответа. Как и прежде, возник из ниоткуда, чтобы остаться незамеченным.
— Э-э, ваще, знаешь, я тут нихрена не знаю. Я не здесь ночую. — Исчезла, оставляя бледные розовые искорки витать в воздухе. Появилась. — Нам вон туда. Возьмёшь меня за руку? Ну, чтобы все думали, что мы парочка.
И сама руку не подала навстречу. Флирт вместо запятых — тактика уж слишком уверенных в себе мадам. Идут. На удивление, спокойно, пока над головой, далеко-далеко, проносятся ледяные гладкие оттески, будто медовые соты. На лице киборга не видать прежних ссадин и ранений, даже сквозная тонкая дырка на месте пупка уже походит на грубый шрам, бледный ожог. Шла, да шуршала фольгой, восполняя силы после недавнего тюремного заключения.
— Что скажешь насчёт Революционной Армии? — Если она повернула голову, значит, в вопрос действительно вложила вес и ждёт ответа. —Я так подумала, что мало каких гражданских об этом спрашиваю.
Ножны тихо гремят в такт ходьбы. Идти совсем недолго. Идти. Джинкс спешила. Ноги несли её быстрее, мозг хотел привычного размытия картинки, свиста в ушах, ветер в лицо. Приходилось насильно замедляться, чтобы натурально не убегать вперёд. Двухэтажное здание, из окон которого мягко греет тёплый свет.
— Во. Тебе сюда. — Глядела революционерка в окна, чтобы сквозь молчание нервно, волнительно произнести. — Чуть позже на этом же месте?
Джинкс явно боялась, что всё знакомство обернётся ничем. Удрать-то Мэй не сбежит, но сознательно бросить? Ох, это куда больнее! Всё теплилась надежда, что это не пятиминутная беседа, как с любым другим незнакомцем на улице.
— Змея, змея… Да, я видела змею! Метров двадцать была! Сломала мне руку, как зубочистку. Рептилия, значит… Звучит круче, чем змея, — стоило в разговоре всплыть «телепортации», мечница, довольно улыбаясь, подняла бровки, будто поймала Мэй с чем-то непристойным. — Телепортация, говоришь? Интересно. Ты об этом не думай.
Интересно? Что интересно? Надеюсь, интереснее этих многозначительных улыбок и глаз, которыми ты без конца стреляешь? Вывод сделан. Вывод о силе, которая сидит напротив, к чему Джинкс пресмыкается и с чем имеет дело.
«Как мило», — подытожила она.
— Тц, — инженер прикусила губу в досаде, когда прелестная принцесса с волосом цвета снега отказалась отдать свой поцелуй, считай, незнакомке. Не честно! — Стоило попытаться.
Разочарование прошло быстро, как с гуся вода. Мало что может надолго удержать фокус этой непредсказуемой мадам, кроме разработки чего-то нового. Ах, и конечно же борьбы за права человеческие. Натура у неё такая.
— А-а-а, два дня? Пха, «застряла» она! Просидеть столько здесь тебе труда не составит. Зря ты думаешь о том, чтобы сменить судно — к отплытию отсюда, мне кажется, будут собираться дольше, чем эти два дня подождать. Ну, то есть, корабли-то тут ходят… — Облизанная дочиста ложка вертелась между пальцев, непредсказуемо, но часто ударяя в глаза мягким отблеском ламп. — Но стоит ли это делать? До остальных поселений нужно искать попутку, а так искать какого-нибудь доверчивого дядьку, который тебя пустит на судно.
Рогатая поднялась следом за новой знакомой и, пыхтя, скинула с плеч перламутровую курточку. Которая уже вовсе и не курточка, а самый безобразный и НЕ универсальный рюкзак: кусок плотной ткани, в которую только и делать, что совать обсидиановое яичко. Да что уж там, даже так напрягаться не пришлось — ткань сама обвивалась вокруг подарка от неизвестного добродетеля, как пески утягивают в себя неосторожных путников. Без куртки, но с овальной надутой сумкой на плечах. Осталось только подхватить ремень с ножнами.
— Особенно в такие опасные времена, — дополнила киборг и двинулась в сторону выхода. — Видишь, а ты почти не спала. Я, кстати тоже. Не хочешь вместе поспать? Со мной тепло.
Вопрос, который не дожидался своего ответа. Как и прежде, возник из ниоткуда, чтобы остаться незамеченным.
— Э-э, ваще, знаешь, я тут нихрена не знаю. Я не здесь ночую. — Исчезла, оставляя бледные розовые искорки витать в воздухе. Появилась. — Нам вон туда. Возьмёшь меня за руку? Ну, чтобы все думали, что мы парочка.
И сама руку не подала навстречу. Флирт вместо запятых — тактика уж слишком уверенных в себе мадам. Идут. На удивление, спокойно, пока над головой, далеко-далеко, проносятся ледяные гладкие оттески, будто медовые соты. На лице киборга не видать прежних ссадин и ранений, даже сквозная тонкая дырка на месте пупка уже походит на грубый шрам, бледный ожог. Шла, да шуршала фольгой, восполняя силы после недавнего тюремного заключения.
— Что скажешь насчёт Революционной Армии? — Если она повернула голову, значит, в вопрос действительно вложила вес и ждёт ответа. —Я так подумала, что мало каких гражданских об этом спрашиваю.
Ножны тихо гремят в такт ходьбы. Идти совсем недолго. Идти. Джинкс спешила. Ноги несли её быстрее, мозг хотел привычного размытия картинки, свиста в ушах, ветер в лицо. Приходилось насильно замедляться, чтобы натурально не убегать вперёд. Двухэтажное здание, из окон которого мягко греет тёплый свет.
— Во. Тебе сюда. — Глядела революционерка в окна, чтобы сквозь молчание нервно, волнительно произнести. — Чуть позже на этом же месте?
Джинкс явно боялась, что всё знакомство обернётся ничем. Удрать-то Мэй не сбежит, но сознательно бросить? Ох, это куда больнее! Всё теплилась надежда, что это не пятиминутная беседа, как с любым другим незнакомцем на улице.
[id284464598:bp-36291248_280827|Константин],
Они шли по каменным улочкам Иувины, и Мэй впервые за долгое время чувствовала под ногами что-то, кроме палубных досок. Твёрдый, холодный камень, отполированный тысячами шагов. Кристаллы на стенах мерцали голубоватым светом, и тени от двух фигур — одной прямой и молчаливой, другой жужжащей и подпрыгивающей на каждом шагу — переплетались на полу.
«Возьмёшь меня за руку?»
— Нет, — привычно отрезала Мэй, даже не повернув головы. К этому моменту отказывать Джинкс стало чем-то вроде дыхания — естественным, не требующим усилий.
Шли. Джинкс торопилась — Мэй видела, как розововолосая то ускорялась, то одёргивала себя, будто натягивала поводок. Энергия, которой в этом теле было слишком много для одного человека. Или для того, что осталось от человека. Мэй шла ровно, размеренно, не подстраиваясь.
Всё было хорошо, если бы не вопрос об отношении к революционной армии. Мэй не ответила сразу. Шла, смотрела перед собой, на каменные своды, поднимающийся из труб дым. Думала.
Революционная армия. Что она о них знала? Достаточно. Противники Мирового правительства, враги системы, борцы за свободу — или разрушители порядка, в зависимости от того, кто рассказывает историю. В Дозоре о них говорили однозначно — угроза. Мэй слышала брифинги, читала сводки, дважды участвовала в операциях, где революционеры фигурировали как цель. Тогда всё было просто. Чёрное и белое. Свои и чужие.
— Раньше я бы сказала, что вы враги, — произнесла Мэй негромко. — Люди, которые разрушают то, что другие строят. Так мне говорили... Сейчас я не знаю, что думаю.
Мэй чуть повернула голову — обратилась взглядом к Джинкс.
— Я больше не служу тем, кто говорил мне, кого считать врагом. Но если ты спрашиваешь моё мнение... Любая армия — это инструмент. Вопрос в том, кто его держит и зачем. Я пока не знаю ответа на этот вопрос. Ни про вас, ни про кого-либо ещё.
Она тихо вздохнула.
— Спроси меня через пару дней. Может, к тому времени я пойму больше.
Они остановились у вухэтажного здания. Каменные стены, деревянная дверь, тёплый свет из окон — мягкий, желтоватый, непохожий на холодное мерцание кристаллов. Ночлежка. Или что-то близкое к этому — место, где можно лечь, закрыть глаза и не думать.
«Чуть позже на этом же месте?»
Голос девчонки изменился. Нервный, волнительный, с налётом надежды. Мэй видела это — видела за ухмылкой, за бравадой, за всеми шутками и выходками. Страх о том, что очередной встречный может исчезнуть в тени.
Она отвернулась к двери и положила руку на деревянную поверхность.
— Я буду здесь два дня, — сказала Мэй ровно. — Никуда не денусь с этого города, поэтому шанс встретиться велик. И мне всё ещё нужно это яйцо. Для коллекции на Кселарисе...
** *** **
Ночлежка — перевалочный пункт между «откуда» и «куда». Мэй знала такие места. Она сама была таким местом — временно ничьим, на полпути к чему-то.
За стойкой сидела женщина — немолодая, с усталым лицом и руками, которые явно знали работу потяжелее, чем выдача ключей. Она подняла глаза на Мэй без особого интереса. Ещё один путник, ещё несколько монет в кассу.
— Нужна комната, — сказала Мэй.
— На сколько?
— Две ночи.
Женщина назвала цену. Мэй заплатила молча и точно, не торгуясь. Получила ключ — тяжёлый, железный, холодный в ладони.
— Вторая дверь направо, наверху. Воду принесут утром. Если нужно постирать — корыто во дворе, но двор сейчас завален, так что сама смотри.
Мэй кивнула и пошла вверх по лестнице. Ступени скрипели — старое дерево, рассохшееся и потемневшее. Узкий коридор, тусклый свет лампы на стене. Вторая дверь направо — ключ провернулся с сухим щелчком. Мэй вошла, закрыла дверь за собой и, что самое главное, заперлась на замок. Прислонилась к стене спиной и выдохнула.
Они шли по каменным улочкам Иувины, и Мэй впервые за долгое время чувствовала под ногами что-то, кроме палубных досок. Твёрдый, холодный камень, отполированный тысячами шагов. Кристаллы на стенах мерцали голубоватым светом, и тени от двух фигур — одной прямой и молчаливой, другой жужжащей и подпрыгивающей на каждом шагу — переплетались на полу.
«Возьмёшь меня за руку?»
— Нет, — привычно отрезала Мэй, даже не повернув головы. К этому моменту отказывать Джинкс стало чем-то вроде дыхания — естественным, не требующим усилий.
Шли. Джинкс торопилась — Мэй видела, как розововолосая то ускорялась, то одёргивала себя, будто натягивала поводок. Энергия, которой в этом теле было слишком много для одного человека. Или для того, что осталось от человека. Мэй шла ровно, размеренно, не подстраиваясь.
Всё было хорошо, если бы не вопрос об отношении к революционной армии. Мэй не ответила сразу. Шла, смотрела перед собой, на каменные своды, поднимающийся из труб дым. Думала.
Революционная армия. Что она о них знала? Достаточно. Противники Мирового правительства, враги системы, борцы за свободу — или разрушители порядка, в зависимости от того, кто рассказывает историю. В Дозоре о них говорили однозначно — угроза. Мэй слышала брифинги, читала сводки, дважды участвовала в операциях, где революционеры фигурировали как цель. Тогда всё было просто. Чёрное и белое. Свои и чужие.
— Раньше я бы сказала, что вы враги, — произнесла Мэй негромко. — Люди, которые разрушают то, что другие строят. Так мне говорили... Сейчас я не знаю, что думаю.
Мэй чуть повернула голову — обратилась взглядом к Джинкс.
— Я больше не служу тем, кто говорил мне, кого считать врагом. Но если ты спрашиваешь моё мнение... Любая армия — это инструмент. Вопрос в том, кто его держит и зачем. Я пока не знаю ответа на этот вопрос. Ни про вас, ни про кого-либо ещё.
Она тихо вздохнула.
— Спроси меня через пару дней. Может, к тому времени я пойму больше.
Они остановились у вухэтажного здания. Каменные стены, деревянная дверь, тёплый свет из окон — мягкий, желтоватый, непохожий на холодное мерцание кристаллов. Ночлежка. Или что-то близкое к этому — место, где можно лечь, закрыть глаза и не думать.
«Чуть позже на этом же месте?»
Голос девчонки изменился. Нервный, волнительный, с налётом надежды. Мэй видела это — видела за ухмылкой, за бравадой, за всеми шутками и выходками. Страх о том, что очередной встречный может исчезнуть в тени.
Она отвернулась к двери и положила руку на деревянную поверхность.
— Я буду здесь два дня, — сказала Мэй ровно. — Никуда не денусь с этого города, поэтому шанс встретиться велик. И мне всё ещё нужно это яйцо. Для коллекции на Кселарисе...
** *** **
Ночлежка — перевалочный пункт между «откуда» и «куда». Мэй знала такие места. Она сама была таким местом — временно ничьим, на полпути к чему-то.
За стойкой сидела женщина — немолодая, с усталым лицом и руками, которые явно знали работу потяжелее, чем выдача ключей. Она подняла глаза на Мэй без особого интереса. Ещё один путник, ещё несколько монет в кассу.
— Нужна комната, — сказала Мэй.
— На сколько?
— Две ночи.
Женщина назвала цену. Мэй заплатила молча и точно, не торгуясь. Получила ключ — тяжёлый, железный, холодный в ладони.
— Вторая дверь направо, наверху. Воду принесут утром. Если нужно постирать — корыто во дворе, но двор сейчас завален, так что сама смотри.
Мэй кивнула и пошла вверх по лестнице. Ступени скрипели — старое дерево, рассохшееся и потемневшее. Узкий коридор, тусклый свет лампы на стене. Вторая дверь направо — ключ провернулся с сухим щелчком. Мэй вошла, закрыла дверь за собой и, что самое главное, заперлась на замок. Прислонилась к стене спиной и выдохнула.
Комната была маленькой. Кровать — узкая, деревянная, с тонким матрасом и одеялом, сложенным в ногах. Табурет. Крючок на стене вместо шкафа. Маленькое зеркало с трещиной, в котором отражалась половина её лица — один красный глаз, прядь белых волос, тень под скулой. Лампа на потолке давала ровный и неяркий свет.
Мэй отлепилась от двери. Расстегнула плащ и повесила его на крючок. Сняла пояс с ножами и поставила мечи у кровати, прислонив к стене на расстоянии вытянутой руки. Так, чтобы ладонь нашла рукоять раньше, чем глаза откроются.
Она села на кровать. Матрас просел под ней с жалобным скрипом, но был мягче, чем койка на «Хэвене». И твёрже, чем кровати в поместье Юаня на Ионии.
Мэй стянула перчатки и положила рядом одна на другую. Посмотрела на свои руки — тонкие пальцы, мозоли на ладонях, маленький шрам на костяшке правой руки. Руки, которые умели держать меч, протирать полы, чистить посуду и убивать. В таком порядке или в обратном — зависело от дня.
Она легла, не раздеваясь — только сбросила обувь, и та глухо стукнула о каменный пол. Натянула одеяло до груди и уставилась в потолок, где мерцала лампа. Тусклый свет лежал на лице, делая кожу бледнее, а глаза — темнее.
В тишине мысли становились громче.
Бёрк. Поломка, которая слишком удобна. Улыбка, которая слишком безупречна. Два дня. Что произойдёт за эти два дня на корабле, пока Мэй лежит здесь, в каменном чреве острова? Мэй не знала — но ощущение между рёбрами никуда не делось.
Джинкс. Розовый хаос. Майор революционной армии, которая крошит шоколад в рагу, вытаскивает собственные глаза и предлагает поцелуи незнакомкам. И при этом — быстрая. Опасно быстрая. Та вспышка, то перемещение за спину — Мэй не успела среагировать. Это означало, что Джинкс либо сильнее, либо быстрее, либо всё сразу. Неприятная мысль.
Мэй закрыла глаза. Открыла и снова закрыла. Нельзя сказать, сколько времени это заняло — может быть секунды, может быть часы.
Яйцо. Чёрное, ониксовое, с шипами и чешуёй. Сейчас оно болтается за спиной у девчонки, завёрнутое в куртку, как свёрток с продуктами. У девчонки, которая не знает, что несёт. Она сказала «в жопу пихать, что ли?», глядя на то, за что люди убивают, предают и разрушают целые острова.
Мэй перевернулась на бок — лицом к стене и мечам. Через некоторое время, раздумывая о своём будущем и прошлом, она всё-таки уснула. Впервые за несколько дней крепко.
** *** **
Прозвучал стук в дверь. Рука под подушкой сжалась, пальцы нашли пустоту. Рефлекс сработал раньше памяти — мечи не под подушкой, а у стены. Ладонь метнулась вправо, коснулась ножен Нозарачи. Есть.
Стук повторился. Костяшки отбивали не громко, но требовательно.
— Кто? — голос Мэй прозвучал хрипло. Сколько она спала? Один час или десять? Лампа на потолке мерцала всё так же ровно — здесь, под землёй, не было ни рассвета, ни заката.
— Прошу прощения, мэм. Я с «Хэвена». Капитан Бёрк отправил меня.
Мужской голос. Незнакомый, но интонация — мягкая, вежливая, с той же обходительностью, что и у самого Бёрка. Выучка или подражание.
Мэй не шевельнулась. Лежала на боку, лицом к двери, пальцы на ножнах.
— Говори.
— Хорошие новости, мэм. В порт зашло судно. Капитан подумал, что вам будет интересно — они идут дальше на восток. Может, получится договориться о проезде, если вам не подходит ждать починки.
Судно. В порту, где за весь день она видела одну рыбацкую лодку под сугробом. И Бёрк — заботливый, улыбчивый — тут же отправил человека, чтобы сообщить ей лично. Среди белого дня. Потому что переживает, что она «торопится».
Мэй села на кровати. Одеяло соскользнуло, обнажая платье горничной. Она натянула обувь, перчатки и плащ, в конце концов закрепила мечи на поясе. За дверью — дыхание одного человека. Спокойное и ровное. Он ждёт.
В коридоре стоял мужчина. Среднего роста, худощавый, в тёплой матросской куртке. Лицо — обычное, из тех, что забываешь через минуту после разговора. Шапка натянута до бровей, руки в карманах. На поясе — ничего. Или ничего видимого.
Мэй отлепилась от двери. Расстегнула плащ и повесила его на крючок. Сняла пояс с ножами и поставила мечи у кровати, прислонив к стене на расстоянии вытянутой руки. Так, чтобы ладонь нашла рукоять раньше, чем глаза откроются.
Она села на кровать. Матрас просел под ней с жалобным скрипом, но был мягче, чем койка на «Хэвене». И твёрже, чем кровати в поместье Юаня на Ионии.
Мэй стянула перчатки и положила рядом одна на другую. Посмотрела на свои руки — тонкие пальцы, мозоли на ладонях, маленький шрам на костяшке правой руки. Руки, которые умели держать меч, протирать полы, чистить посуду и убивать. В таком порядке или в обратном — зависело от дня.
Она легла, не раздеваясь — только сбросила обувь, и та глухо стукнула о каменный пол. Натянула одеяло до груди и уставилась в потолок, где мерцала лампа. Тусклый свет лежал на лице, делая кожу бледнее, а глаза — темнее.
В тишине мысли становились громче.
Бёрк. Поломка, которая слишком удобна. Улыбка, которая слишком безупречна. Два дня. Что произойдёт за эти два дня на корабле, пока Мэй лежит здесь, в каменном чреве острова? Мэй не знала — но ощущение между рёбрами никуда не делось.
Джинкс. Розовый хаос. Майор революционной армии, которая крошит шоколад в рагу, вытаскивает собственные глаза и предлагает поцелуи незнакомкам. И при этом — быстрая. Опасно быстрая. Та вспышка, то перемещение за спину — Мэй не успела среагировать. Это означало, что Джинкс либо сильнее, либо быстрее, либо всё сразу. Неприятная мысль.
Мэй закрыла глаза. Открыла и снова закрыла. Нельзя сказать, сколько времени это заняло — может быть секунды, может быть часы.
Яйцо. Чёрное, ониксовое, с шипами и чешуёй. Сейчас оно болтается за спиной у девчонки, завёрнутое в куртку, как свёрток с продуктами. У девчонки, которая не знает, что несёт. Она сказала «в жопу пихать, что ли?», глядя на то, за что люди убивают, предают и разрушают целые острова.
Мэй перевернулась на бок — лицом к стене и мечам. Через некоторое время, раздумывая о своём будущем и прошлом, она всё-таки уснула. Впервые за несколько дней крепко.
** *** **
Прозвучал стук в дверь. Рука под подушкой сжалась, пальцы нашли пустоту. Рефлекс сработал раньше памяти — мечи не под подушкой, а у стены. Ладонь метнулась вправо, коснулась ножен Нозарачи. Есть.
Стук повторился. Костяшки отбивали не громко, но требовательно.
— Кто? — голос Мэй прозвучал хрипло. Сколько она спала? Один час или десять? Лампа на потолке мерцала всё так же ровно — здесь, под землёй, не было ни рассвета, ни заката.
— Прошу прощения, мэм. Я с «Хэвена». Капитан Бёрк отправил меня.
Мужской голос. Незнакомый, но интонация — мягкая, вежливая, с той же обходительностью, что и у самого Бёрка. Выучка или подражание.
Мэй не шевельнулась. Лежала на боку, лицом к двери, пальцы на ножнах.
— Говори.
— Хорошие новости, мэм. В порт зашло судно. Капитан подумал, что вам будет интересно — они идут дальше на восток. Может, получится договориться о проезде, если вам не подходит ждать починки.
Судно. В порту, где за весь день она видела одну рыбацкую лодку под сугробом. И Бёрк — заботливый, улыбчивый — тут же отправил человека, чтобы сообщить ей лично. Среди белого дня. Потому что переживает, что она «торопится».
Мэй села на кровати. Одеяло соскользнуло, обнажая платье горничной. Она натянула обувь, перчатки и плащ, в конце концов закрепила мечи на поясе. За дверью — дыхание одного человека. Спокойное и ровное. Он ждёт.
В коридоре стоял мужчина. Среднего роста, худощавый, в тёплой матросской куртке. Лицо — обычное, из тех, что забываешь через минуту после разговора. Шапка натянута до бровей, руки в карманах. На поясе — ничего. Или ничего видимого.
— Ещё раз прошу прощения за беспокойство, мэм. Капитан сказал, что вы искали способ двинуться дальше, и не хотел, чтобы вы упустили возможность.
— Где стоит судно? — спросила она.
— В той же бухте, мэм. Пришвартовались рядом с «Хэвеном». Капитан Бёрк уже переговорил с ними — они не против взять пассажира, если сойдётесь в цене.
— Заботливо с его стороны. Веди...
Она закрыла дверь комнаты, повернула ключ. Спустилась по лестнице за матросом — на расстоянии трёх шагов, не ближе. Достаточно, чтобы видеть его руки.
Женщина за стойкой подняла голову, проводила их взглядом. Мэй оставила ключ на стойке, не останавливаясь.
— Вернусь, — бросила она коротко.
Дверь ночлежки открылась, и пещерный воздух Иувины обдал лицо — тёплый по сравнению с тем, что ждало наверху, у ворот. Матрос зашагал по улочке в сторону площади, и Мэй двинулась следом.
Улицы были пусты. Кристаллы мерцали всё тем же холодным светом — здесь не было ночи в привычном смысле, но люди всё равно спали. По привычке или усталости. Шаги двоих отдавались от каменных стен гулким эхом.
Матрос шёл уверенно. Знал дорогу — или хотя бы запомнил её, пока искал ночлежку. Мэй шла за ним и думала. Просчитывала. Если это ловушка — когда она захлопнется? Здесь, в тоннеле? Наверху, у ворот? На берегу, у корабля? Сколько их будет — двое, пятеро, десять? И что они хотят — убить, схватить, продать?
Рука под плащом легла на рукоять Взрывомеча. На всякий случай.
Они вышли на площадь. Пустая, тихая. Кристаллы на потолке пещеры мерцали высоко над головой, как холодные звёзды подземного неба. Мэй поняла, что мысленно надеется встретить майора. Эти розовые ушки, жуткую улыбку и звонкий голосок, от которого хочется закрыть уши. Да, она определённо странная, но союзники сейчас на вес золота. А Джинкс, если вспоминать её способности, союзник внеземного уровня
— Всё в порядке, мэм? — спросил матрос, когда Мэй замедлилась. — Нам туда, к тоннелю.
— Иду, — ответила Мэй, но глаза ещё раз пробежались по площади.
— Где стоит судно? — спросила она.
— В той же бухте, мэм. Пришвартовались рядом с «Хэвеном». Капитан Бёрк уже переговорил с ними — они не против взять пассажира, если сойдётесь в цене.
— Заботливо с его стороны. Веди...
Она закрыла дверь комнаты, повернула ключ. Спустилась по лестнице за матросом — на расстоянии трёх шагов, не ближе. Достаточно, чтобы видеть его руки.
Женщина за стойкой подняла голову, проводила их взглядом. Мэй оставила ключ на стойке, не останавливаясь.
— Вернусь, — бросила она коротко.
Дверь ночлежки открылась, и пещерный воздух Иувины обдал лицо — тёплый по сравнению с тем, что ждало наверху, у ворот. Матрос зашагал по улочке в сторону площади, и Мэй двинулась следом.
Улицы были пусты. Кристаллы мерцали всё тем же холодным светом — здесь не было ночи в привычном смысле, но люди всё равно спали. По привычке или усталости. Шаги двоих отдавались от каменных стен гулким эхом.
Матрос шёл уверенно. Знал дорогу — или хотя бы запомнил её, пока искал ночлежку. Мэй шла за ним и думала. Просчитывала. Если это ловушка — когда она захлопнется? Здесь, в тоннеле? Наверху, у ворот? На берегу, у корабля? Сколько их будет — двое, пятеро, десять? И что они хотят — убить, схватить, продать?
Рука под плащом легла на рукоять Взрывомеча. На всякий случай.
Они вышли на площадь. Пустая, тихая. Кристаллы на потолке пещеры мерцали высоко над головой, как холодные звёзды подземного неба. Мэй поняла, что мысленно надеется встретить майора. Эти розовые ушки, жуткую улыбку и звонкий голосок, от которого хочется закрыть уши. Да, она определённо странная, но союзники сейчас на вес золота. А Джинкс, если вспоминать её способности, союзник внеземного уровня
— Всё в порядке, мэм? — спросил матрос, когда Мэй замедлилась. — Нам туда, к тоннелю.
— Иду, — ответила Мэй, но глаза ещё раз пробежались по площади.
Сообщений игроков на странице: 10
Пользователи, просматривающие эту тему: 1 Гость(ей)