[Гранд Лайн, 6 путь] Авалон. 8-ой остров

– СТОЙ!
Лихорадочный вопль, который игнорировали, впрочем, прохожие на широкой улице в нежелании брать на себя ответственность за чужие проблемы. Да и неблагополучный район бедняков Камелота не славился безопасностью. Даром, что за стеной города находился. А вы думали, почему так просто сюда контрабанду доставить, – лихой район находился до стражи, что могла бы что-то заприметить. А уж как доставить в город, это проблема покупателя.
– Я слушаю.
– Он мучает рабынь из борделя. Ты знаешь, как тяжело найти милые мордашки, о которых никто не станет задавать вопросы? Я что-то слышал, что у Стонфела есть свой небольшой театр, который он организовал на деньги, полученные чуть меньше года назад. Никто не знает, кто заплатил ему за услуги, но это было очень щедро, раз он живёт на широкую ногу и даже купил титул рыцаря!
– Где этот театр?
– Где-то в верхнем районе, где знать обитает. Пожалуйста, я больше ничего не знаю, меня в те края вообще не впускают!
Зуд в висках и ощущение в груди намекали, что Бенн, временем тем, обрёл второе дыхание в попытках спасти душу наёмника, но пока его порывы помешать лишь стену безразличия находили ко всему, что могло быть сказано слишком моралистом-паразитом в голове.
– Хороший мальчик. Ты даже заслужил своё право прожить жалкую жизнь в той грязи, которой себя окружил. Но есть небольшой момент.
Тело наёмника стало быстро меняться, поккуда смещалось глубже в проулок, где любопытные глаза не смогут происходящее видеть.
– Мы же не хотим, чтобы ты кому-то растрезвонил о нашей встрече? Мало ли какие психи обитают за стеной Камелота?
Персиваль обращался в дымку, а глаза приобрели недобрый блеск и свечение за покровом маски. Ужас животный проник в сердце посыльного, но к удивлению ни закричать, ни прошептать он ничего не мог, – даже ртом двигать было проблематично, ведь газ будто поддался чужой воле и обволок язык мужчины, а пустота стала давить на глаза и уши. С усилием газ, следующий воле логиста, вдавил газ в органы, круша барабанные перепонки и выдавливая глазные яблоки, от чего кровь хлынула из ушных каналов и век. Но крик заглох и остановился на прохождении глотки, ведь плотный газ прямо сейчас обретал будто остроту и продавливал себе путь через мягкую мышцу языка. Разумеется, о медицинской помощи никто и не заикался.
– Если, конечно, доживёшь хотя бы до вечера, ты уже никого предать не сможешь, ложный охранник. Ты никогда не забудешь о своей ошибке идти за тем, кто продал тех, кто ему доверял свою безопасность.
Но этих слов мужчина не слышал, поскольку давился кровью, что заполняла рот. Увы, но его вряд ли кто-то заметит, а без экстренной помощи оный попросту кровью истечёт.
Барьер в сознании Персиваля лопнул, как мыльный пузырь.
– Мысли: «Остановись! Ты уже убил семерых, кто не был причастен ни к контракту, ни к списку твоих имён! Сколько ещё ты хочешь убивать всех тебе неугодных». Отъебись, моралист хренов. Каждый из убитых заслужил и худшую участь, чем смерть. «Ты не можешь решать, кому жить, а кому умирать. Это не заказное убийство, ты упиваешься чужой болью». Ты даже не представляешь, насколько мне приятно видеть, как эти суки подыхают в грязи. Но ты ошибаешься, именно я буду решать, кому жить, а кому – умирать. Теперь и всегда это не моё право, а прямая обязанность.

Две девушки, одетые в вызывающие наряды шутовские, подошли к паре грозно выглядящих вышибал возле непримечательного здания в высоком квартале Камелота. Если в обычных кварталах дом бы выглядел как довольно зажиточный, то здесь, скорее, как бедный родственник. Хотя заметить стоит, что больше всех выделялся юноша, явно выглядевший аляповато в гриме и с сумкой на плече.
– Вы кто такие?
Охранник остановил процессию из трёх человек со смешанными эмоциями.
– Мы к господину Стонфелу. Вы сами догадываетесь для чего, так-то так. Иначе, зачем вы здесь стоите? – наперебой затараторили девушки, пока в весьма провокационные позы становились и позволяли костюмам не самым скромным выгодно подчёркивать их внешность – А это Пьеро, наш подручный и носитель. Негоже клоунам самим носит реквизит.
Одна из девушек сквозь слой яркого грима подмигнула вышибале тому, что сохранял пока молчание. Но объяснения, по всей видимости, было достаточно, чтобы дверь пред группой открылась и впустила шутов внутрь. Небольшой театр был правильным определением, которое характеризовало место лучше прочего. Хотя по количеству охраны здесь должен был находиться сам король собственной персоны. Пьеро и две девушки проследовали в указанном направлении к гримёркам, где можно было подготовиться к предстоящему представлению. Все охранники знали о пристрастиях сэра Стонфела, но за хорошую оплату слепоты и регулярное избавление от тел можно было стерпеть многое.
Юноша вошёл в тесную гримёрку последним, закрыл дверь и глядел на двух растерянных клоунесс. Щелчок пальцев и любая осмысленность сошла с лиц прелестниц, где образовалась маска прострации и безразличия ко всему.
– Слушать команду. Вы должны соблазнять Стонфела всё время, пока я не появлюсь в актовом зале. Вы услышали приказ?
– Соблазнить Стонфела до твоего появления, Садовник, – хором да беспристрастно ответили девушки.
– Хорошие куклы. Используйте это, по музыке я пойму, что вы начали.
– Слушаемся, Садовник, – тем же нейтральным голосом ответили бездушные тела.
Из рук Пьеро приняли небольшое устройство. На деле, – это был проигрыватель с записанной загодя музыкальной композицией.
– А теперь, возвращайтесь в свои искусственные личности и займите господина Стонфела достаточно надолго.
Сладострастные усмешки растянулись на лицах девушек, столь натуральные, что не позволили бы усомниться в их истинности.
– Слушаемся, хозяин.

Две задушенные девушки лежали перед наёмником, пока послевкусие от очередных возмущений Бенна от несдержанности героя отходили на второй план, если не на десятый. Ведь сейчас предстояло действие куда грандиозней. Раньше наёмник бы и не помыслил о подобном, ведь применение подобных сил не только нарушает ткань реальности, но и может привлечь внимание агентов Полковника. А это не улыбалось слишком сильно. Впрочем, шаткий план требовал подобного шага. Персиваль достал из кармана бутылочку с густой жидкостью без запаха, хотя казалось, что при открытии оной раздался чуть тихий шелест мёртвой листвы и щелчок ножниц о пустоту.
– Глаза… – Персиваль капнул на оба глаза каждого тела, приоткрыв мёртвые веки – … и язык … – нынче в открытые рты капли упали, прямиком на языки девушек – …, торжество началось. Имя родное забудь и кожу старую сбрось.
Комнату стал наполнять шелест и трепет множества чешуйчатых крылышек насекомых, пока сила переходила из сна и из-за границ зеркал в мёртвые тела. И глаза мёртвых тел отворились, пока звук прорастающих корней и ветвей сигнализировал о причине страшных судорог и конвульсий в телах.

– Мысли: «Персиваль! ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ!» Сгинь. Если не помогаешь, то не мешайся.
Взирал Персиваль, как жизнь искусственная возвращалась в тела, им же умерщвлённые.

Стонфел сильно изменился за столь короткий, но одномоментно такой длительный срок. Не раз он задавался вопросом, – стоили ли все события тех жертв. Но сделанного, в случае любом, уже не воротишь, а совесть прекрасно заглушает греховное поведение и солидный денежный куш. Уселся на широкое кресло, и голодные глаза цеплялись за сцену, пока разъезжались стороны занавеса, а сцена показала двух новых жертв, пока начинала раздаваться громкая и густая в напоре своём музыка.
– Готовьтесь к выступлению Клоунесс-сук, господин, – раздался голос одной из выступающих девушек.

Пьеро же в гримёрке стирал остатки сценического образа, от чего кожа менялась с бледно-белой до просто бледноватой, а мешки под глазами потеряли в нарочитой наигранности. Только волосы оставались такими же, как и были. Седину маскировать не было нужды, она и без того выглядела не слишком-то естественно. Рука нырнула в мешок со всяким хламом, который мог через ткань показаться реквизитом для выступлений, но главным – выступал тяжеленный многоствольный пистолет. Раздался стук в дверь, за чем вслед кто-то стал настойчиво пробовать открыть дверь. Вона так вежливость.
– Немедленно откройте, у нас в планах сегодня не было никаких клоунов!
– Вот и славно. Мы как раз собирались уходить.
Прошептал наёмник, водружая маску на лицо.

Массивная рука охранника с силой дёргала дверь, но решительно оная отказывалась поддаваться вплоть до момента, пока вообще не вылетела из дверной рамы, пытаясь хрустом дерева перекричать громыхающую музыку из актового зала. Но причиной была не физическая сила одного из охранников – и не почтение к одному из помощников Стонфела, кой и управлял этим местом, – но лавина из чёрного газа, что стремительно заполнял всё пространство, ему доступное. Не был газ тот пустым, ведь пара златых глаз со скоростью и ловкостью рыси мчалась из стороны в сторону, да оставляла за собой лишь звуки тяжёлых ударов и хлюпающие голоса кашля из разрезанных глоток. Перестук множества сапог, лязг оружия и звуки взводимых затворов оружия огнестрельного. Раздался первый выстрел.

Девушки ласкали голову утонувшего в касаниях, хоть и несколько странных, Стонфела, да выводили того на грань запретного экстаза, чего он и пытался добиваться всё время то, сколько его мучают кошмары давеча оставленной ночи. Но возня снаружи зала вывела оного из транса в смешанных злобных и недоумевающих чувствах.
– Что там про…
– Тс, дорогой. Не отвлекайся от нашего представления.
Сочился солёный от яда соблазна голос, действительно возвращая внимание главной жертвы в нужное русло. Лишь только музыка, гремела коя и рисковала оглушить присутствующих, спасала от рокота выстрелов, что начинали греметь снаружи.

Персиваль выбил дверь мощным ударом газа с броском на ход три ножа, что пробили два горла и одну грудь в районе лёгкого. И три охранника упали мгновенно. Газовый кулак с раскатом и хлопком вжал ещё одну жертву до хруста костей, сознания лишая. Золотые глаза гласили, что последний охранник сейчас трясся, и смотрел на нападавшего с животным ужасом. Спокойным шагом медленным наёмник приблизился, да глядел в безумные глаза неспособного пошевелиться человека. Газовая рука собралась обратно, и пальцы протянулись к шее выжившего в той резне. Руки наёмника схватили охранника и резко прокрутили до неестественного положения, а хруст выломанного хряща знаменовал отделение одной части шейного отдела позвоночника от прочих, а также об обрыве нервного волокна.

Тело безжизненно рухнуло на пол.

Стонфел разве что не хрюкал от удовольствия, пока две девушки выступлением своим держали его на грани напряжения, но точно и правильно направляя с каждой секундой. Дверь резко распахнулась, заставив растолстевшего мужчину вздрогнуть и почти подпрыгнуть на месте, глядя на стоящего в дверях мужчину в шутовском наряде, но в чёрной маске и пистолетом в руках.
– Давно не виделись, Стонфел, – процедил наёмник.
– К-кто ты? Что ты… Нет… – на выдохе выдавил Стонфел, да глядел на призрака – Ты мёртв! Тебя лично убил Крубер!
– Не до конца. Как он и сказал, он взыскал мою душу.
Персиваль щёлкнул пальцами, и обе куклы послушно последовали приказу, за челюсти схватились обеими руками и собственные лица разорвали, выпуская заточённую в телах сущность дерева из Леса. Корни мгновенно вылезли из разорванных голов, оплетали и удерживали Стонфела на месте.
– Но он не учёл, что у меня нет души уже очень давно. Как и у тебя, ряженый начальник охраны семьи Монселе. Как погляжу, революционеры тебе щедро заплатили за предательство.
– Иди нахрен, щенок. – Тронутая плешью голова рванула в сторону наёмника, но само тело было скованно достаточно плотно, чтобы не дать двигаться – Старый Фредерик совсем умом тронулся. Я долго терпел его выходки и бредни про Дом и прочую чушь. И с каждым днём он становился всё опасней для окружающих. Я оказал услугу этому миру, помогая убить старого ублюдка.
– Я рад, что ты так думаешь. Ведь как говорят, в момент смерти человек остаётся наедине со своими грехами. И хоть ты пуст внутри, я взыскиваю твою душу за все прегрешения.
Пеппербокс будто ожил в руках наёмника, когда герой направил пистолет в голову предателя, и блок стволов прокрутился по воле своей в остановке на том, где было царапинами выведено имя жертвы.
– Не сегодня, щегол.
Стонфел исказился в гримасе ненависти и одним резким рывком разорвал удерживающие корни, да нанёс удар заряженным волей кулаком, метя в висок наёмника.
Но нюанс оставался один. Скорости не хватило.
Грохот выстрела предзнаменовал расколовшийся череп и взорвавшуюся, будто арбуз, голову, опаляемую в огне чистой ненависти и желания смерти червя, чьё имя медленно исчезало с металла ствола. Одна цель исполнена.

Вечернее небо оставляло Роджера в тяжёлых чувствах.
Казалось, что идея об единении Персиваля с семьёй не только не дала ему устойчивый и надёжный инструмент в виде исполнителя по важным делам, но ещё и стала прелюдией к трагедии в поместье.
Ле Поэр и раньше не жаловал революционную армию, а нынче, лишившись его, и подавно.
– Ваше Величество, – голос паладина раздался за спиной.
И Лорд-канцлер обернулся на своего верного телохранителя.
– Известно что-то?
– Колдуны, Ваше Величество – Коротко отсёк паладин, покуда ближе приближался – Как я и предполагал. В здании нет живых. Убит один из рыцарей, вся охрана убита. Близ рыцаря тела двух девушек из трущоб, но в шутовских костюмах и будто с пророщенными деревьями из порванных голов.
– Отвратительно… Подозреваемые есть?
– На улице судачат о призраке, что вознамерился отомстить всем, кто избежал резни в поместье Монселе.
– Поясни.
– Рыцарь – сэр Стонфел, что прежде был главой охраны того поместья.
– А потом неожиданно стал рыцарем… – Протянул ле Поэр, прежде чем мягкости и надломленности, не под стать себе, предаться в аккуратном предположении – Думаешь, это он?

– Маловероятно. К чему было ждать целый год, чтобы начать мстить? – недоумевал Гредер, но отвечал прямо да с пониманием.
Быть может, и с разделением сего предрасположения к жизни седой.
– Возможно, что его не было в поместье в ту ночь, и только сейчас он узнал об этом.
– «Без якоря» был найден сожжённым на островке. Он точно был там.
– Тогда продолжайте расследование. Если что-то узнаете, я хочу получать информацию в числе первых.
– Слушаюсь.
На тех словах паладин поклонился и удалился, дабы продолжать нести службу самым эффективным для него способом.
А канцлер был мрачнее тучи. Массовое убийство, – подозреваемых нет, улик нет, да непонятно, что конкретно искать.
Будто воздух руками ловить.

Накрашенная нарочито небрежно девушка, образ чей, будто должен напоминать неотёсанную варваршу, не только не создавал должного ощущения, но и показал, насколько леди не готова была прощаться с роскошью дворцовой жизни.
– Вы слышали про события в Камелоте?
Даже если эти дворцы – захолустье её супруга. Роскошь – это всё, что заполняло пустое существование.
– О, да, поговаривают, что призрак собаки разгуливает по улицам, и всякий, кто её встретит, превратится в дерево с лицом.
– Какие вы ужасы рассказываете! Очевидно же, что духов и призраков не существует. Это всё россказни деревенщины, что добралась до города. В последнее время всё больше неподобающей публики попадает в столицу.
– А всё началось с той кофейни, говорю вам. Это как символ вырождения благородной аристократии.
– И помяните моё слово, низкородные крестьяне ещё попытаются отнять у нас власть и ограбить всё нажитое непосильным трудом наших предков.
Большая группа девушек, все пытавшиеся походить на дикарей, судачили о слухах, покамест стояли в окружении развешанных декоративных элементов, будто из глубокой древности, а-то и до изобретения огня. Рядом, обезьяну парадируя, проскакал молодой аристократ, который прямо таки вжился в роль, будучи покрытым лохмотьями и пучками соломы по всему телу. По всей видимости, в понимании девушек дикари – гламурные неряхи, а в понимании молодых аристократов – обезьяны на деревьях. Это много говорит и о самих людях, ежели откровенно.
– Но если так посмотреть, то аристократия действительно не на пике своего могущества, – заключила самая взрослая женщина в компании.
Пришла оная попросту на праздник себя показать, а в маскараде – не собиралась участвовать. Стоит задаться вопросом, а кто вообще организовал тот бал. А никто доподлинно не знал, но умел собирать обрывки сведений. Неизвестный аристократ со Стимхолла прибыл и настолько вдохновился величием Авалона, что решил осесть и выкупить поместье давно вымершего семейства, а дабы поприветствовать всех соседей – устроить пышный тематический бал-маскарад на тему варваров и их низких увеселений. И многие нашли в этом что-то захватывающее, – претвориться не благочестивыми людьми, что делали каждый день, а едва ставшими людьми обезьян. Опять же, в понимании молодых аристократов. Огорчал лишь только факт тот, что бывший изгоем для всех пэр тоже был приглашён. Простолюдин, что деньгами купил себе статус дворянина, оскорблял сам институт благородных людей, правителей, и просто лучших представителей рода людского. Но факт оставался фактом, – один из самых дорогих балов в окрестных землях со стороны незнакомого никому аристократа внушал трепет не привыкшим к бурному движению аристократам периферии королевства. И особенно инкогнито привлекал всех потенциальных доминантов, дабы попробовать заключить взаимовыгодные политические соглашения.

Да, зал гудел от людей, что судачили о последних событиях и находились в состоянии ожидающего предвкушения, пока на балконе второго этажа зала не появилась фигура в синем пальто и седыми волосами. Сложно отличим был нынче герой от юноши любого, телом сложенного лишь удовольствия собственного ради. Но источаемой уверительностью и вальяжными действиями приковывал разнополые взгляды так, как никогда прежде. Быть может, раньше он и не пытался.
– Дамы и господа! – привечал всех голос незнакомого никому юноши – Позвольте поприветствовать всех собравшихся на моём скромном празднике торжества морали и человечности!
Нерешительные аплодисменты стали разноситься по залу внизу, но герой остановил их великодушным жестом, будто польщённый реакцией. Едва могли лицо рассмотреть, и эмоциональное полотно на оном, но сердца человеческие заклокотали в преддверие трагедии, словно о сим им подсказало само время, хоть людьми и было спутано это чувство с животным восторгом о двойственности, экзотике мероприятия. Даже если это были настоящие унижения словесные, словно сценарием заготовленные, дабы воззвать к низинному трепету и почувствовать себя в сущности дико.
– Не нужно. К вам не относится то. К вам, гниль человеческой сути, наряженная в то, что вам и полагается на самом деле. Обезьяны в человеческом теле, дикари во рванье, что за фасадом манер и высоких пассажей словестных прячут пустоту души и полное разложение морали.
Отныне многие уже заёрзали, не привыкшие к подобным словам, но от того переполняющиеся непривычный букетом чувств, поскольку голос этот был такой самоуверенный, господствующий и пылкий. Но занялись тем не все. Один человек буквально превратился в белый, будто снег, призрак себя, покуда в ужас от осознания входил, и скрыться не мог от ощущения тысячи взором подле самой сути существования своего.
– Год назад, на небольшом острове, где и располагалось поместье одного из верноподданных короны семейств, случилась страшная трагедия. Но никто не стал искать виновников подобного удара. Никто не стал даже перечить, что один из виновников теперь среди нас!
Тишина стала почти осязаемой, когда звон разлетевшегося бокала нарушил и выпустил напряжение. Бледный мужчина столь перенервничал, что не заметил, как сжал стеклянный сосуд слишком сильно, да получил в награду испорченный костюм и разрезанную стеклом колотым руку.
– Двери заперты! – раздался голос от одного из входов.
Кто говорил, осталось неизвестным, но то и не было важно. События было не изменить. Герой достал маску с клювом ворона, медленно искусственное лицо надевал, пока глаза пылали от отвращения.
– Так вот теперь я подарю вам знание, что было даровано мне, и моим близким по вашей молчаливой воле. И моя благодарность Бриону Андерсу, что помог нападавшим пройти в поместье и захватить его в одно мгновение.
– А мы здесь при чём? – истеричный женский голос перекрикивал все прочие возмущения страха.
– Как и прежде. Ни при чём. Вы ведь так любите эту роль. Но и в жизни вы не нужны, так что никто и не заметит сегодняшней трагедии.
Рука наёмника удлинилась, покуда формировала газовый аналог и хватала со стены факел, чадящий под свод высокого зала. И треск внутренней защиты сокрушил сознание, но никто не слышал того – лишь видел, – как сумасшедший на балконе припал к полу, держась за голову и роняя факел на ковёр, что занялся алым бедствием тотчас.
– Мысли: «Довольно! Остановись, ты безумец, Персиваль, ты хочешь убить всех исключительно из обиды за то, что произошло с тобой!»

Реальность то было, иль нет, похудевшие в обхвате кисти в ощущения окунулись, словно уверенным хватом пытаются их оторвать с силой рьяной да стремительной от головы. Лишь бы услышал того, кто пред ним на колени – хоть и едва ощутимо по пересечению граней, – припал и, как ребёнка, к себе притянуть пытался. Но продолжал герой вдавливать ладони в череп и за волосы пальцами держаться, пока мокрое золото глаз на людей внизу было, как и прежде, обращено.
– Пошёл нахрен из моей головы! – вслух буркнул Персиваль.
– Мысли: «Нет, я не позволю и дальше тебе творить бесчинства!»
– Моральный ублюдок!
Разговор героя самого с собой начинал нагнетать дополнительные уровни тревоги, в довесок к загоревшемуся ковру. И когда лоб оного оторвался от низшего уровня при наклоне том, дабы толпу видеть, да подбородок поднялся на высоту, что предполагает общение с собеседником напротив сидящим, – безумию едва кто усомниться мог, потому как родственность чувств ничем не обмануть. Оттого публика и заворожена была, и парализована, словно частью представления, хоть и были уверены в правдоподобности происходящего. А Персиваль глядел, и будто на него, но даже ежели бы существовал тот рядом, взгляд был бы всё равно сквозь.
– Каждый раз, когда я тебя слушаю, я оказываюсь в самом дерьме. И сейчас ты можешь ликовать от успеха. Я настолько на дне, что теперь утащу туда всех, чтобы посмотрели! – наращивал накал высказывания, что принято в лицо выдавать, наёмник.
С громким криком Монселе сжал голову, и атаковал Бекмана в самом себе, будто фагоцит находит вирус. Обволакивает нарушителя и поглощает его. Бенн пытался цепляться и сопротивляться, но сознание его медленно и уверенно растворилось в океане личности Персиваля, его частью становилось, будто клякса, иль въевшееся пятно. Но больше не мог никак влиять на мысли и действия героя. Горький смех стал сотрясать наёмника, пока заворожённая публика не знала, чего ждать дальше. И пока не пришло время для первого бесшумного вдоха.
– СДОХНИТЕ! – в секунду отчаяния слова громче шёпота были.
Поток горючего газа подхватил пламя от занимающегося пожара и дождём стал спускаться на задыхающуюся в криках толпу. Солома в одежде быстро занималась новыми очагами, покуда не требовала особого участия Персиваля в творящемся пожаре. Море бушующего огня, что и не думало униматься, подпитываемое новым и новым газом из тела наёмника, что упивался страданиями людей.
Имя со ствола Списка стало медленно стираться, пока подкожный жир кипел, а кровь сходила слоями и пузырилась во власти огня. Не было удушья и угара от продуктов горение. Смерть от огня. Долгая и мучительная. Так, как он и хотел. Чтобы все страдали.

Отряд вооружённых до зубов людей передвигался в боевом порядке, проверял каждый камень и куст на предмет следов засады. Крубер был центром того действа, осматривал большой дом, не виданый до сих пор, но в голове нынче вертелись особенно сильно слова из письма, полученного от Дэзмонда Отэма. Год назад оный сильно помог при организации нападения на семью Монселе, но будто призраки прошлого добрались до его разума и исцарапали ум, оставив слабым на дух. Во всяком случае, спутанные строки не предвещали ничего хорошего. Но теперь всё было куда хуже.
Земля вокруг поместья была безлюдной, а на территории дома – повсюду по очагам столкновений, – лежали небольшие группы трупов разной степени возраста. Странно, что никто их не убирал.

– Оцепить территорию, я хочу знать, сколько здесь живых, и если это важно, то даже сколько здесь божьих коровок. Исполнять! Если кто-то выявит хотя бы намёк на агрессию, в расход. – Чётко озвучил Крубер.
Дверь во внутренние помещения не была заперта, представая негостеприимным и холодным местом. Всюду, как и везде прежде, лежали тела прислуги. Кто-то уже разложился, а кто-то – не успел. Но больше всего к мерзкому запаху гнили давило на сознание убранство. На картинах были развешаны отрезанные лица, некоторые люди были повешены на собственных внутренностях. Приятного было крайне мало.
– ДЭЗМОНД! – крикнул Крубер.
Уверенным он не был, куда именно в параде отвращения стоит идти в очередь первую. Но ответа не последовало в течение десяти, иль дюжины, секунд.
– Осмотреть всё. Я хочу, чтобы любая, даже малейшая, деталь была вскрыта. Враг может быть ещё здесь. Не рискуйте, если движется, прежде чем представиться, валите на месте.
Бойцы штурмовой группы революционной армии мрачно кивнули, покуда честно понимали, что находятся в условиях крайне специфических. И даже если никто этого не одобрит, они сделают всё для устранения угрозы подобного масштаба. Сам же Крубер в компании двух бойцов поднялся на второй этаж. Столкнул, будто случайно, отрезанную голову с широких перил. Мрачное молчание висело над революционерами и нарушалось лишь только шумом снаружи, и гулом ветра. Мрачное место.
На втором этаже командир штурмовиков заметил свет в дальнем помещении, – робкий и нестройный, но привлекающий людей, будто мотыльков. Продолжал хранить молчание, Крубер достал из кобуры крупнокалиберный пистолет и взвёл ударник. Продвигались медленными шагами, революционеры с радостью бы тотчас расстреляли в кашу какого таракана, дабы стравить немного томительное ожидание. Жестом Крубер указал охранять подступы, когда вошёл самостоятельно в тихое помещение, держал пистолет на изготовке, а лицо отражало всю решительность действовать при малейших признаках угрозы. Заход за угол, и пистолет прыгнул в направлении того, что первое человекоподобное попало на глаза. Скрюченный и трясущийся от страха Дэзмонд Отэм.
– Сэр Отэм?
Мужчина позволил себе осмотреть собеседника с почтительного расстояния, но угрозы, кажется, не наблюдалось.
– К-крубер… Хвала богам, вы здесь! Но он тоже, он не оставляет меня ни на секунду!
– Кто не оставляет, о чём вы говорите?
Неровной походкой, на трясущихся от перенапряжения ногах, Дэзмонд подошёл ближе и Крубера схватил за воротник кожаного жилета.
– Это сам Дьявол! Он мстит нам за наши ошибки! Мы не должны были вмешиваться! Не должны были совершать наших грехов!
Даже революционеру, с его слабым эмоциональным откликом, стало жаль бьющегося в панической истерике мужчину, на чьей лысине, будто отчётливо, отражался весь пережитый ужас, в следах от царапин и ударов самого себя по голове, покуда оный справиться со стрессом пытался.
– Но я всё сделал. Я сделал всё, как он сказал. Теперь… – истерика сменилась горьким смехом, когда пальцы побелели, сжимая воротник Крубера, а тело стало сотрясаться с новой силой – … всё кончено. Он, наконец, отпустит меня. Наконец-то!
Дэзмонд резко рванул рукой к пиджаку и извлёк мелкокалиберный однозарядный пистолет, будто торопился не успеть, и вставил себе в рот, со всей силы вдавливая спуск и оставляя фонтан из кровавых ошмётков на полу. Последней эмоцией на лице было расслабление.
– Он так жаждал освобождения от терзаний совести.
Голос из прошлого прозвучал за спиной, да вынудил тотчас обернуться и увидеть удерживаемого в руках трупа одного из бойцов Крубера с проткнутым горлом.

– Ты...
– Да, увы, но я. Долго пришлось убеждать господина Дэзмонда написать тебе письмо, Крубер. Ты был особым местом в Списке.
Необязательно было видеть лицо наёмника, что было скрыто под маской, дабы понимать безумную в жестокости ухмылку, пока палец легко проворачивал стволы пеппербокса до момента, чтобы Крубер увидел выцарапанное его имя на одном из стволов.
– Считай, что я польщён. Но ты в меньшинстве. Со мной сотня элитных бойцов, что не дрогнут и превратят тебя в подушку для булавок – Отметил штурмовик, пока пистолет тёмным нутром зияющим уткнулся в сторону Персиваля, грозился казённую часть с толстым и тяжёлым патроном разрядить – И у всех снаряжены пули с кайросеки на случай встречи с пользователем дьявольского фрукта. Ты сам захлопнул свою ловушку, призрак.
Глаза, что были видны золотым свечением, обросли морщинами, когда маниакальная улыбка завладела лицом наёмника, что начинал разражаться недобрым смехом.
– О, тогда я, наверное, должен извиниться, – язвил в покорности Монселе.
– Иди нахрен, псих.
Пистолет Крубера выстрелил, комнату заполнил отрывистым, но громким рёвом порохового взрыва и звуком разлетающейся пули, но Персиваль уже предвидел момент выстрела и, распавшись на газ, отскочил в сторону, будто втягивая себя дальше через газовый карман в воздухе.
– Ха-ха, поймай меня, Жестокий ангел революции, уверен, что тебе не понадобится дополнительная мотивация! – игрался.
– А ну, стой!
Мужчина бросился в погоню за Монселе, вскрывая пистолет и выковыривая из него крупнокалиберную пулю. Таким оружием только он и владеет, так как большая часть людей просто руки от отдачи переломают. Но едва революционер вынырнул за угол, куда ушёл наёмник, как на него сверху рухнуло тело второго охранника, что оставался на страже. Право дело, командир не в первый раз видел гибель подчинённых, и подобным его было не запугать. Хоть вкус пепла от того лишь усиливался. Убил, не проронив ни звука.
Погоня за обезумевшим Персивалем набирала обороты, а революционер следил за малейшим движением. Тиканье часов нарастало в голове, а образ тех самых проклятых мелькал на фоне, каждый раз попадая лишь на периферию зрения. Да, однозначно, что в эту ночь кто-то распрощается с жизнью, едва часы пробьют двенадцать. Крубер настолько привык в прошлом слышать эти часы с налёта на поместье Монселе и до момента судьбоносной встречи на Драм, что перерыв казался чем-то неестественным. И вот, они вновь заговорили, в напоминании о проклятии.
Глаза и дух революционера улавливали всё, что происходило вокруг, и именно за Персивалем он бежал. Быстрее, её быстрее.
Лестница на третий этаж оказалась преодолённой за три широких прыжка, что сопутствовали щелчку пистолета, когда громовой выстрел осветил коридор третьего этажа и проломил стену, создав в деревянных конструкциях уродливую брешь вырванного материала нескольких досок в толщину. Но пуля просвистела прямиком перед переносицей, спасали лишь выкрученные до предела рефлексы, предвещая подобный исход.
– Хорошо ушёл, уродец. Я думал, что с тобой будет непросто, но пока что это даже весело. Долго ты так можешь бегать за мной? Или начнёшь уже что-то предпринимать? Так храбрился, что взыскал мою душу. А на деле только и можешь, что стрелять в спину. Давай же, Крубер, люди ждут твоей помощи! – задевал оппонента со шрамом седоволосый наёмник.
Революционер осмотрелся беглым взглядом, но от Персиваля остался только хвост чужеродного газа в воздухе, что нырнул в окно.

Офицер революционной армии подбежал, дабы ясней видеть, куда направилась цель, но лишь запечатлел, как на ветках и столбах были развешаны его бойцы, будто омерзительная и психоделическая гирлянда.
– Ублюдок!
Удивление на глазах сменилось неподдельной и чистой яростью, желанием расправиться с сотворившим оное не ради мнимой справедливости и безопасности окружающих. Нет, – истинной целью всё больше становилось желание поквитаться за эту игру. За то, что заманил революционеров. За то, что убил всю штурмовую группу даже не в бою, но абсолютно без шума, даже не взбудоражив предчувствие офицера.
– Я доберусь до тебя, урод!
– Вот теперь мы говорим на одном языке, мразь – Персиваль собрался из дымки и глядел на Крубера исподлобья, но всё ещё через окуляры маски – Такой ты мне и нужен. Мстительный и жестокий ублюдок, коим ты и являешься, жаждущий убить меня из мести. Я хочу сражаться с настоящим тобой, Жестокий ангел.
– Тогда ты добился своего, Седая гончая.
Рука Крубера опустилась на рукоять широкого фалькшиона, и примерно то же сделал Персиваль, но оба бойца первыми пустили в ход пистолеты, выстрелив одновременно, но если Крубер отклонился, то Персиваль пропустил пулю сквозь себя, растворившись и дав дорогу тяжёлому снаряду, что взорвался уже за спиной.
– Теперь у меня преимущество. Но так уж и быть.
Оба мужчины бросились навстречу и вцепились в глотки друг друга, размениваясь ударами такой силы, что стены дома принялись дрожать, а запах разложения будто лишь набирал обороты, выделяясь в потревоженный воздух. Акт размахнулся и нанёс широкий удар, но Крубер упал на спину, пропуская клинок над собой, прежде чем выпрыгнуть обратно на стопы. Лезвие сабли прогрызалось сквозь деревянные стены и, оставляя глубокий – очень глубокий, – разрез, буквально разделив стену пополам примерно на полтора метра, пока клин лезвия, наконец, не потерял достаточно энергии удара. Это был шанс, который нельзя терять, и Крубер уколол Персиваля в незащищённую грудь, пропитывая клинок своей ненавистью и волей вооружения.

Снаружи звуки боя разносились на слишком далеко, так как дом представлял собой, в данном случае, подобие закрытого колокола, что запирал весь звук внутри, где шум и гремел с троекратным усилением. Но лишь до момента, пока стекло и кусок стены с грохотом не вылетели, выбитые крепкой спиной Крубера, что сцепился с Персивалем на кулаках, и оные разменивались волями вооружения по лицам друг друга, пока Монселе, будучи полугазовым облаком, вынес обоих наружу. Удар, за ним ответ, и мгновение для ответного удара. Это было справедливо для обоих, пока Крубер не изловчился сгруппироваться и направить особо сильный удар на газового противника, обрушивая Персиваля на землю, вынуждая даже упасть. От силы столкновений сначала с кулаками, затем с землёй, – маска слетела с наёмника, а руки на секунду отказались брать упор, дабы вытолкнуть себя и встать.
– Маниакальная тварь. Я окажу этому миру огромную услугу, усыпив бешеного пса, как ты! – не сдерживался штурмовик.
Крубер поднял с земли один из клинков погибших товарищей и уверенным шагом подошёл к пытающемуся подняться после сильного удара противнику. Рука уже притиралась к новому ощущению рукояти, но это не могло остановить один решительный удар. Клинок занесён, весь мир будто замолк в ожидании казни над безумцем.
Иль действительно затих? Все звуки в мгновение исчезли из мира, а перекатившийся на спину наёмник выставил латную перчатку, ловя удар клинка в прочном хвате.