Серые острова. Первый путь - четвертый остров. Усмард

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Олимпия Беше,

Воздушный отзвук, уподобленный стану стройному и граничащий с пластичным смешком, сошёл с разомкнутых уст на последовательную поступь Джарвис, покамест тонкие пальцы рук по обе стороны поправили локоны те, что придали себе вид причёски иной, принадлежала коя властительнице смежной формы. Лёгкость поведения, отражающего женскую непринуждённость и раскованность, скрывала деликатные детали черпаемой силы, но общее настроение, выражающееся в мельчайшей дрожи, словно-то мадам Беше сгоняла с каждого участка тела откуда-то сверху осыпавшуюся пыль, позволяло не заблуждаться хотя бы особо чутким представителям страницы эпопеи. Иль иначе, самым выделяющимся личностям в параде матрёшек. И ежели в сей час светлые кисти девы опустились и сошлись в изящном пред собой замке, развевающийся отголосок незримой личности только улетучивался туда же, откуда пришёл – в никуда, да оставлял на полотне чистой агрессии одномоментно прекрасный и ужасающий след, окровавленный дорожный знак судьбы на перепутье меж хаосом и порядком.
Ещё недавно ставшее полем битвы помещение на глазах Журналистки превращалось в муравейник, оживший опосля оцепенения. Но девушка не слишком увлекалась созерцанием командной работы врачевательницы, что первой бросилась помогать наёмнику. Было ли в том поведении пренебрежение к жизни человека, потрёпанного морально и физически – отчасти. Хоть они с последним сувереном и имели длительное знакомство да вполне могли бы именоваться товарищами, дружбой Олимпия сие отношения не наделяла. Полезный обеим сторонам союз – стало бы более верным определением. Посему нынче её, в степени большей, интересовали утраченные знания, что в книгах могли содержаться, но в обстоятельствах новых их будто чрез шредер пропустили. И ножницы. Увы, но смертные материалы не могли долго содержать в себе силы неведомые простому смертному, и теперь-то оные были не боле чем портняжные ножницы. Дважды такой трюк с хинтом и ритуалом провернуть не удастся.
Беглого взгляда на опавшего героя было достаточно, дабы заключить, что в руках Асперо у него есть все шансы увидеть ещё не один рассвет. А знаний мадам Беше во врачевательстве будет явственно недостаточно. Она никогда не видела себя в числе последователей Грозовой Шкуры, чтобы вникать в движения жизни. Когда наёмника уже водрузили на носилки, чтобы унести в таинственный пятый зал, Джарвис рекомендовала взять Санни под белы рученьки и направиться к главному помещению. Будто свободолюбивой авантюристке в наставлениях была необходимость – ветреный ум к сей минуте был целиком поглощён размышлениями о новой задачке. Персиваль нашёл, что искал, но не учёл, как имеет обыкновение, возможность заготовленной ловушки. И раз уж седовласый муж разрядил её, хоть без должного внимания и аккуратности, Журналистка сможет отыскать и ознакомиться со всем лично. Впрочем, зрением внутренним она, так уж и быть, присмотрит за юным дарованием. А уж найдёт ли она в себе стремление и желание искать то, что скрыто от взора, было за гранью ответственности и полномочий девушки.
Понимала, что ответов здесь она более не получит, Олимпия направилась окольной дорогой к складскому помещению, где новая история и зародилась.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Персиваль Монселé,

Разум наёмника оказался погружённым в глубины дремучие бреда, когда потрёпанное тело балансировало на грани и решило не тратить имеющийся – и спешно кончающийся – ресурс на осмысление. Персиваль оказался в пространстве том, куда внешний мир не дотянется. И сколь было полным досады осознание факта, что в этом тёмном и пустом месте герой был не один. Прочная клетка сковывала вторичную личность, запертую в глубинах души. Но в сию минуту оказались они за одним условным столом.

– Вот к чему приводит спешка и неосмотрительность. – Голос, полный глубины, обличался панацеей для жертвы отрезвлителя.
– Просто прекрасно. Не только на грани смерти нахожусь, но ещё и с тобой тут оказался. – Не прямо отвечал неюный логист, только раскрывшимися очами к собеседнику обращаясь.
Черноволосый мужчина, что превосходил наёмника ростом, так и крепостью тела, взирал на пленителя беззлобно, и даже как-то сострадательно.
– Я не враг тебе, Персиваль. Я не держу на тебя зла, что ты запер меня здесь и заткнул кляпом.
– Вот уж спасибо, удружил. Но мне безразлично, что ты думаешь.
– Ты и сам прекрасно знаешь, что долго так жить нельзя. Сколько ещё можно жалеть себя, заглушая боль алкоголем и наркотиками? Как глубоко ты готов погрузиться в бездну, из которой практически нет выхода?
– Завали пасть, Бекман. От твоей правильности зубы сводит. Я сам решу, как и куда мне идти. Если будет моё желание, брошу всё и сопьюсь окончательно. И ни ты, и ни Ортхакс не смогут меня переубедить.
– Гхм… – содержательный на противоречия обезличенные звук протяжно сорвался из глотки, даром что физически не найденной, пока вороные с проседью волосы спадали с плеча от перемещения руки, искала коя опору на мужском бедре мнимого тулова собственного. – А что насчёт твоих спутников? Их ты тоже бросишь? Зачем продолжать поиски Севоим, Кадата, меня оригинального, в конце концов? Разве факт того, что ты не останавливаешься, не доказывает, что ты не настолько отчаялся?
– Я всё ещё связан контрактом. Как рассчитаюсь, так и брошу всё.
– Ты сам в это веришь?
Повисла долгая пауза. Разумеется, обладатель этого спокойного голоса был прав. Если бы Персиваль действительно хотел всё бросить, он сделал бы это уже давно. Ещё на Авалоне. Но Монселе просто не мог допустить мысли, чтобы отпустить всё на самотёк. Слишком сильно клокотал гнев в сердце. Слишком сильной была обида на всё и на всех. Покуда уходил в чужие проблемы и становился эталонным исполнителем чужой воли, герой образом тем самым мог найти краткий миг покоя. В том числе на голову даже трезвую.
– Ты не мясник, Персиваль. И не тупой убийца, что с пустыми глазами крушит черепа дубиной. Ты сбился с пути, но ещё не всё потеряно.
– В этом моменте ты должен меня убедить нарушить контракт и не убивать тебя при встрече. Или выпустить, чтобы мог повидаться со своей дорогой Асперо.
– Отнюдь, – знакомым словом не столь себе, сколько Седой гончей, отрицание вывел Бенн.
Отсутствующие глаза наёмника впились в густую темноту, словно озеро из сырой нефти, такую же вязкую и оформленную.
– Пояснять будешь? Или мне гадать? – хрип как от усталости, так и от кипения тем не менее не исказил чётких вопросов Монселе.
– Что я сейчас смогу сделать? Я же лишь осколок, который несёт послание для неё. Да и при встрече делай, что сочтёшь правильным. Бенн Бекман в мире умер несколько лет назад. Если ты найдёшь оригинал и убьёшь, ничего особо не поменяется.
– А, ну да. Обратная психология. На что я ещё рассчитывал…
– Просто будь честен с собой. – Поспешил перебить мужчина. – Ты скорбишь по потерянной семье. Но ты больше не одинок. Ты отвечаешь за своих товарищей и наследие своей семьи. Просто обещай самому себе, что не станешь жалеть о своём выборе. Верного пути всё равно не существует. И оставить всё на самотёк - не лучше и не хуже, чем иной.
– Это моя вина.
– Да, я догадываюсь, что ты так думаешь. Отсюда неплохо видно твои сны.
– Если бы я не расслабился, я бы заметил ловушку. Предотвратил нападение на семью. Если бы я не пошёл на поводу эмоций, возможно, революционеры вообще бы не пришли, и они были бы живы.
– Мир не крутится вокруг тебя, Персиваль. Ты не можешь предотвратить всё. Не бери на себя ношу бога. Ты - просто человек.
– Увы, но я в это не верю.
Темнота незаметно пришла в движение, медленно и постепенно, но чем больше, тем заметней то становилось.

– Кажется, она… – и причина всполоха стала ясна, когда мужчина позволил себе оторваться от того, что мог чувствовать лишь едва, но за что хватался, как за глоток воздуха, – тебя реанимирует.
– Похоже на то.
– Вне зависимости от твоего выбора, иди до конца. Поверь, жалеть о том, что не сделал - много хуже, чем о содеянном. Здесь, в одиночестве, достаточно времени, чтобы подумать о важном. И важных слов я в своё время не сказал. И теперь, возможно, не смогу никогда. Не повторяй моих ошибок.
Тьма расступилась. Слабое тело болело и ныло от перенесённых травм, но боль же и была свидетельством, что жизнь не оборвалась и продолжалась. Дрожащие веки медленно раскрылись, впускали режущий сознание на части свет и приносили с тем мутное, но всё боле отчётливое воплощение реальности. Холод лизнул кожу с порывом медленным воздуха. Кажется, одежда не стала преградой для него – а, её вообще не было.
Первым, что увидел Персиваль после пробуждения, стала не самая красивая из виденных за жизнь голова широкая, но чуть вытянутая, и чешуёй покрытая.
– Асперо? – слабым голосом выдавил наёмник.
Да поглядел в глаза рептилии, которой забыли объяснить, когда уже хватит расти. От недоумения голова разумного, в мере достаточной, животного склонилась набок, и утробный хрип прозвучал как немой вопрос.
– Вряд ли…
Рукой седой стрелок проверил состояние ран. Да, одежды на месте не оказалось. Повязки на груди болезненно надавили на раны заштопанные, да едва не уронили сознание обратно в темноту. Мерзко было осознавать, что при всех пережитых испытаниях навыку лечить все царапины как-то места не нашлось. А жаль, ежели учитывать рискованный характер работы.
Попытка встать, иль приподняться, успеха не сыскала. Боль в руке, до того покойной, пронеслась по всему телу. Погружённые в тулово иглы, по всей видимости, с примесью кайросеки дали о себе знать.
– Мысли: Я что, пациент теперь?
– Нет. Не время лежать мёртвым грузом.
Сжал в кулак иглы капельниц, раз уже живой и помирать в планы не входило, Монселе выдернул медицинский инструмент из руки. Через боль и слабость наёмник поднялся со своего насеста – или належта, – покуда приходил в сознание окончательно и уже рыскал глазами в поисках того, чем можно было бы прикрыться. Благо, одежда была здесь же, под присмотром опытного ящероподобного медбрата.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Олимпия Беше,

Олимпия стояла в главном зале, – тут уж характер показывать стало бы нелепо, – и глядела на любопытное полотно из бледных красок, что сливались в один цвет. Но стоит лишь присмотреться, и увидишь целый мир.
Таинственный и неправильный.
Журналистка, покуда следовала мимолётному желанию, не стала углубляться в полотно в желании дать всё же возможность потрёпанному наёмнику разделить момент изысканий, раз его жизни уже ничто не угрожало. Хотелось бы в то верить.
Когда Асперо вошла, мадам Беше отметила появление хозяйки острова вежливой и обезоруживающей улыбкой. Отсутствие подле оной Монселе оставляло вопрос о здравии его открытым, как и возможность, которой словесно возжелает воспользоваться Шичибукай за глаза именитого наёмника. Чуткость Олимпии почти никогда не была плодом паранойи, хоть дева и восстановила принадлежащие себе изящество и беспечность, словно-то ничего, никогда и ни от кого не ждала и не ожидала.
– Госпожа Джарвис! Рада видеть, что Вы всё же не пострадали. Времени во внутреннем зале было как-то маловато. С Санни всё в порядке, если Вы изволили беспокоиться. Она не пострадала, хотя хинт и хотел бы то исправить.

[id213233084:bp-36291248_277067|Аладей].

Пятый зал

Аспирин шумно втянул воздух резко округлившимся ноздрями, да высунул кончик плоского, похожего на шматок докторской колбасы языка. Пациент определенно близился к стабильности, но демонстрировал присущую мужчинам человеческого рода самонадеянность и присущую их морскому бытию глупость. Что мешало спокойно извлечь иглы, не рискуя нанести себе беспричинные повреждения, влекущие, возможно, воспаление вен? Крайне неприятная штука, между прочим. О, нет, это Аспирин никак не мог понять, разрываясь между остатками подросткового бунтарства и излишней спешкой в выводах.
Когда Персиваль обратился к нему - вернее, к предположенной в нем по ошибочному сходству хозяйке - варактил широко улыбнулся, действительно в классическом своем жесте склоняя голову набок. Теперь же он наблюдал за перемещениями пострадавшего и внимательно бдил, чтобы тот не запах чем лишним, вроде разгоряченной новой крови или еще чего. Впрочем, хвост выдавал совсем иные размышления ящера, постукивающий глухо пушистой кисточкой об пол, он давал понять, сколь воодушевлен встречей с новым лицом этот зверь.
Но, пронаблюдав за актом легкого варварства и оценив, каково состояние подопечного без учета излишних телодвижений, варактил поднялся на ноги, медленно и чинно (все же, он не слишком хорошо знал и чувствовал это место, чтобы быстро перемещаться и ничего не снести) Аспирин проследовал к ширме. Взял в клювообразную пасть вещи мужчины, щедро снабдив их горячей слюной, а также свежими промятышами, но при этом развернулся, навис над Монселе, явно предлагая ему забрать шмотье, коли он действительно считает себя готовым к действу.
Правда, стоит их забрать, и Аспирин все же не сдержит душевного порыва, обдав смешливо пациента потоком горячего воздуха и любвеобильно лизнув в макушку весьма забавный на его взгляд пучок белой шерсти - совсем как на загривке его хозяйки.

Главный зал

Асперо поймала себя на том, что, когда смывала кровь, долго смотрела на собственные руки, на ногти, что от природы были чуть длиннее и прочнее человеческих, если не учитывать еще и остроту. Зачастую, контактируя с кровью без перчаток, они на какое-то время окрашивались в воспаленный розоватый оттенок вместо привычной молочной белизны.
Теперь же она, ступая на ледяной каменный пол уже привычно босыми ногами (тайной оставался тот факт, где и как были оставлены одолженные у дражайшей Санни полуботинки), явилась в зал, едва от рук чуть подрагивающих взгляд оторвав. Гости знали, что искали здесь, вопрос лишь в том, сколь плотно делились между собой этим знанием.
Шелест многочисленных крыльев на мгновение вновь вскружил голову, когда Джарвис встретилась с Олимпией взглядом. Девушка заговорила первой, разразившись приветствием, словами о том, что происходило и о Санни, а Асперо уловила, как коротко сжалось неприятно нутро, но тут же отпустила оное. Санни способна и сама за себя постоять, с другой стороны, близость ее к Олимпии вызывала вопрос ко второй весьма странной натуры и не предсказуемого ответа.
И его Джарвис не торопилась задавать. Даже если Олимпия знала ответ, не стоило заострять внимание на том, что девушка не совсем та, кем выглядит и намеревается ощущаться.

- Чудно. - коротко кивнула Джарвис, опуская всю чехарду беспокойств в глазах шепчущей колдуньи чуть ниже рангом. Все ученые были отосланы, но у хозяйки Усмарда обыденным делом являлась простая закономерность обмена знаний, сведений и методов. Ученые получали то, что могла дать она, в том числе и практику, а она получала их лояльность.
- Персиваль восстановится быстро, хотя не уверена, сколь сильно вас, мел-ди, интересует сей факт. - В словах Песца не чувствовалось колкости или обвинения, сугубо льдистое сомнение. Наемники оставались наемниками, ей ли то не знать, пусть даже и в ее странноватом статусе.

Только вот кем в действительности была сама Олимпия? Некоторая доля сомнений в знакомой, привычной миру "фруктовой" природе произошедшего росла с каждым мигом в геометрической прогрессии, стоило лишь осознать все, что происходило и в какой последовательности.
Ножницы во многих культурах весили ощутимо больше, чем просто два лезвия и замысловатая рукоять... Но впервые это осязание само собой наполнилось живым и тягучим смыслом.

И нечто, взывающее с самого начала, тоскливо вздыхало, стоило лишь коснуться напрямую былых шрамов седогривого, напитанных тяжелой тоской и дыханием Смородины. С некоторых пор голос ее заглушал даже некий иной внутренний зов, который она сама словно боялась услышать вновь. Боялась найти в нем глупую надежду.
Теперь, когда, спустя столько тоскливого времени, от боли осталась одна решимость, а от любви - только одиночество и память, надежде места не оставалось, ибо та лишь тревожила швы на ранах, ничего не давая в замен и грозясь сгубить кого-то совсем непричастного.

Как вот, например, сегодня.

В гостевом зале мебель не славилась изобилием, но был и уже приснопамятный стол, более походящий на кофейный, стоящие рядом с ним кресла, несколько кресел, стоявших напротив. Асперо опустилась в то, что стояло рядом со столом, закинув теперь ногу на ногу и с интересом изучая неприятственные натертые волдыри на вроде как, по логике вещей, дубовых от босоты ступнях. Те же, напротив, словно в издевку оставались предательски мягкими и теперь неистово жгли напоминаниями об обуви.
- И как вы в этом ходите... - Табак закончился восхитительно невовремя и Асперо позволила себе тиснуть сигарету из запасов Персиваля, больше по случайности на оные наткнувшись в процессе окончательного обнажения оного. Теперь вот закусывала ее, опасаясь перекусить к чертям, пока, наклонившись, изучала глубину проблемы. Пока не поджигала, но и за тем долго время не станется.
- Что же до вопроса былого. Персиваль разыскивал некий старинный труд, в ходе изысканий мы пришли к выводу, что есть должного вида картины. Нашли нужную и, кажется, разгадали часть ее загадки. Но, думаю, только часть? В любом случае. От имени острова выражаю вам благодарность за то, что спасли от твари. Появись она здесь без вас, остров проще сталось бы сжечь. Вы заберете картину с собой?
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Персиваль Монселé,

Варактил оказался на редкость удачным собеседником и не лез с комментариями, когда того не требовалось, и когда никто об этом не просил. Герой едва только успел сфокусироваться на одежде, когда медбрат проявил чудеса учтивости и решился подать вторую кожу, – а ничем иным наёмник свои одеяния уже не воспринимал. Да попутно щедро освежил те обильными продуктами слюноотделения. Варан-переросток такой.
Нужно было видеть ту преисполненную щенячьей радости мину, от которой естественным желанием было бы скрыться в ближайшую щель и не отсвечивать, дабы не получить с лёгкой руки пару тумаков. Но для хладнокровного оное было бы слишком сложным заключением.
Принял наёмник кипу одежды из клюва варактила, и Персиваля дополнительно перекосило от лицезрения влажной ткани.
– Асперо что, притягивает таких горе-помощников? Сначала этот громила-моралист, потом блондинка без кукушки в голове, теперь ты…
Хотел бы неюный логист добавить ещё чего, но не успел. Ведь расчувствовавшийся ящер провёл своей палкой докторской колбасы, по ошибке именуемой языком, по темени пациента. Сильная судорога пробежала по всему телу Монселе, а оскал в совокупности с ощетинившимися волосами оставили пострадавшего в позе весьма комичной.
– Твою… Аргх! – попытался выругаться стрелок, но наваждение наскоро отступило, покуда глядел он в глаза понимающие и бесконечно виноватые. – Вот только не надо собачьих трюков.
С тяжёлым выдохом наёмник, что успел приподняться с операционного стола, осел дополнительной точкой опоры обратно, а лоб мягко соприкоснулся с холодной и грубоватой чешуёй на морде ассистента хирурга.
– Кажется, я сегодня сильно проебался, да. Ошибся я, а жизнь свою отдал совсем другой человек. А я ничего не успел сделать… – голосом притих Монселе.
Очередной вдох. И шумный выдох. Когда две различные природы живых покрытий разомкнулись, и Персиваль вновь глянул на надзирателя. Или сиделку, – тут уж как посмотреть.
– Аспирин, да? Тебя же так зовут? – седой логист освободил одну руку из-под одежды и ткнул пальцем в центр варактильного лба над глазами. – Ты же не скажешь хозяйке, что я ругался?
На том внимание в распоряжении героя, которое он готов был тратить на питомца, кончилось, и оный вернулся к делам насущным. Развернул пальто, стрелок вынул из нагрудного кармана небольшую склянку с мутной и вязкой жидкостью. Одного взгляда было достаточно, чтобы мерзкое чувство тошноты скрутило горло. Но это был лучший способ восстановиться быстрей, чем на том бы настоял организм сам по себе. С глухим хлопком пробка покинула назначенное место, и сильный запах окатил обоих мужчин. Любопытно, как звериный нос отнесётся к подарку, уподобленному этому. Герой не был до конца уверен, насколько этот конкретный ящер мог быть обладателем обонятельных рецепторов в положенном месте, а не на языке.
– Твоё здоровье. – В горьком предвкушении буркнул Монселе в адрес единственного собеседника, разве что даром речи обделённого.
Не тратил времени на раздумья, – ведь чем дольше думаешь, тем меньше хочется опустошать склянку в собственное нутро, – наёмник опрокинул сосуд в рот. Омерзительный вкус и консистенция незамедлительно скрутили пищевод, желудок и, на всякий случай, кишки – в ряд крепких узлов. Но волей Персиваль заставил себя проглотить эликсир.
Результат себя долго ждать не заставил. Тело отозвалось почти сразу и запустило процесс агрессивного деления клеток, наращивая повреждённые ткани в местах тех, где заштопанные раны ещё болели. Минуту спустя худшей из проблем оставалось только снятие швов. Но повязки, на случай всякий, герой пока не снимал.
– Теперь нужно бы приодеться. – Довершил подытоживанием наёмник.
С печалью Персиваль вспомнил упущенный факт. Одежда всё ещё оставалась влажной от слюны Аспирина. Ну, может хоть продуть газом, да высохнет.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Олимпия Беше,

Олимпия, покуда глядела на появившуюся девушку, не могла не подивиться, едва вопрос слетел с уст. Сила, к помощи которой пришлось прибегнуть в бою с хинтом, странно резонировала с Джарвис, будто усиливалась в этой компании. Это можно было считать странным нюансом, ведь оная не сталкивалась до сих пор с влияниями Часов. Или это было слишком спешное утверждение, – если от Асперо и не исходил шелест крыльев Мотылька, то странная и гнетущая тишина. Не острая и не колкая. Но печальная и помнящая. Стоит воздержаться от поспешных выводов. Быть может, да вполне, что история куда интересней, чем кажется на первый взгляд.
– О, вот в чём - в чём, а в том, что его не так-то просто убить, я уверена. Но благодарю, что проявили заботу об этом сорвиголове, – фразочки подёргивались, как замена движениям рук, что могли бы в сей час дополнительно уверять жестами Шичибукай в позитивном исходе.
Насколько это оказалось по итогу возможным. Когда хозяйка острова опустилась в объятия красла не слишком мягкого и удобного, журналистка дожидаться приглашения не стала и последовала примеру, покуда усаживалась напротив и небрежно отзеркаливала позу Джарвис. С той лишь разницей, что босой мадам Беше не была, но медленно раскачивала туфелькой на носке, пятку в жесте по-своему агрессивном высвободив.
– Дело привычки. Стоит привыкнуть, и уже будете подбирать наиболее подходящую образу обувь. – Легко ответила она.
Вежливая ухмылка не сползала с лица, словно-то Олимпия наслаждалась игрой в незнанку, и отвечала на восклицания, ничего не значащие. Последующие слова врачевательницы так же не заставили Журналистку пасть в серьёзное настроение и обрести деловой тон. Оставалась оная весьма расслабленной, и даже опасно уверенной в том, что будет происходить дальше.
– Да, Персиваль где-то нашёл сведения, что полотно может находиться здесь. Он, вероятно, рисковал, полагаясь на остывший след. Но получил, что искал. Даже больше, чем планировал. А касательно хинта не торопитесь с благодарностями. Кто знает, выбрался бы он из своей клетки в иных обстоятельствах. Впрочем, смею предположить, что царапины или работ по реставрации картины было бы достаточно, чтобы неосторожный взгляд пал на ловушку и высвободил охранника. И не думаю, что огонь бы хоть оцарапал его. Так что сжигать остров нужды бы не было. Впрочем, высока вероятность, что он бы просто пропал. А куда, лучше вопросов не задавать.
Глядела на закурившую собеседницу, Олимпия и сама задалась вопросом, что именно стоит делать с картиной. С одной стороны, такие вещи надлежит передавать кому следует на сохранение. С другой же, чувство тревоги, исходящее из бледной картины, заставляло усомниться в разумности сего шага.
– Думаю, что лучше всего то обсудить уже всем вместе. Раз Персиваль её искал, ему и решать. А вот, кстати, и он…

Раньше, чем отворилась дверь, девушка указала в направлении только предстоящего мягкого скрипа, где наёмник, варактилом ведомый, вошёл в помещение. В том не было нужды, но чем бродить по коридорам, лучше довериться знатоку местных путей. Тело же почти полностью восстановилось и вновь обрело лёгкость движений.

[id213233084:bp-36291248_277072|Аладей].

Пятый зал.

Аспирин следовал заданию, что дала ему хозяйка. Не ведая, каким образом она, да и некоторые другие редкие человекоподобные личности, понимает голос чешуи, хвоста и языка, он тем же самым образом внимал ее словам. Понимал интонации, наклоны головы, выражения лица, движения ушей - или в их отсутствие внимал жестам рук. Говоря совсем по-разному, они безукоризненно ловили все, что хотели друг другу сказать, а коли хозяйка велела присмотреть за пациентом и требовала быть осторожным, значит, его мироощущение не обманывало своего чешуйчатого хозяина: этот человек был сильно ранен и многократно, а еще при этом он был силен и силой своей распоряжался в разномастном стиле. Иным словом был малопредсказуем и вряд ли когда-то видел подобных ящеров.
Тем не менее, его ласковость... гхыр знает, откуда это чудище сине-зеленое вообще ее черпало, но явно не половником, а канистрой, если не чем побольше.
С удовольствием в виде отметив, что у Персиваля после его языковых упражнений присутствует на макушке лучшая прическа под названием "ночью пришла корова и сделала контрольный лизь в голову", Аспирин теперь слушал пациента с видом профессора, принимающего экзамен у самого нерадимого студента. И выдавал его лишь бьющий совсем по-собачьему хвост, что кисточкой метался из стороны в сторону.
Но...
Стоило ему замереть, лбом коснуться и волю душе ненадолго дать, как Аспирин замер, доверительно прикрыв глаза. Возможно, будь он человеком, это стало бы аналогом той самой понимающей тишины, когда одному людю надо просто помолчать рядом с другим, покуда он говорит с самой вечностью в собственном лице.
Однако, тычок Персиваля пальцем в его широкий по возрасту чешуйчатый лоб - и Асперин широко улыбнулся, присвистнул, а затем и ткнул массивным клювом пациента в грудь. Мягко, но это вполне по ощущениям близилось к нежному и ласковому тычку от строительного крана.
Он явно не обещал.
И, все же, отчего-то был счастлив, словно бы знал этого странного человека нескончаемое количество лет и весен, да вот только давно не встречались. Некое теплое и живое чувство спокойствия в его обществе малость сбивало с толка, но серогривого хотелось... оберегать, что ли. Так что будем надеяться, что он и правда не выдаст Асперо маленькую тайну Монселе.
Ведь тогда ему придется узнать, что красноволосая и сама порой та еще матершинница и его самого покрыла таким матом, пока лечила, что вполне возможно, что он густо намазан и закатан вместо заживляющих мазей под повязки.

То и дело высовывая язык и сверяясь с состоянием пациента, ящер быстро заметил в руках его пузырек. Кратковременный анализ ситуации выдал неоднозначные варианты: разрешила бы хозяйка? Как оно сочетается с ее лечением? Вывод стал прост: противостоять без принесения вреда невозможно, зато возможны варианты эффективного самолечения. Да и Песец не запрещала. Краткое мгновение запаха дало понять, что состав действительно носит лечебный характер.
Посему варактил просто... сжал ноздри. Прежде шумно вдыхающие воздух, пропитанный спиртом, кажется, вплоть до молекулярных изменений, теперь они превратились в две непроницаемые темные щели.

Когда Персиваль закончил акт самомучения, ящер не сидел на месте. Покуда логист занимался одеждой, порядком потерявшей в сухости, а также коварно лишенной пуговиц, варактил обошел его со всех сторон, дотошно изучил и потихоньку клювом снял доступные ему повязки, ловко подцепляя за заботливо оставленный Асперо специальный уголок. Швы она все равно накладывала в основной массе кетгутовые, местами - хромированные кетгутовые, так что проблем со снятием не ожидалось, в нем просто не было необходимости.
Не удивительно что дальше ящер попросту вышел в коридор, удивительно ловко протискиваясь в местные на первый взгляд не достаточно массивные дверные проемы, опосля терпеливо дожидаясь, пока наемник последует за ним.

Главный зал.

Джарвис искоса наблюдала за движениями и словами Олимпии, покуда она изъяснялась о природе Персиваля. Ясное дело, взгляд этот уже давно стал обоюдным, только вот о его природе с той стороны врачевательница могла пока только догадываться, имея более чем смутное представление о делах многосторонних, принадлежащих не только картине и этой парочке, но и многим, многим более широкому процессу, затрагивающему все известные ей слои бытия.
Жидкий свет, воплощенная злоба и ненависть, незримость и неосязаемость... Смотреть на мир через чужие очки - в детстве это было безобидной забавой, попыткой понять, каково это, иметь зрение далекое от идеала. Чем отличается суровый плюс от сурового минуса.
Сейчас же, мгновением взглянув на очки, что отложила до явления их хозяина миру, Асперо неторопливо одела их и подняла лицо.
- Благодарю, но все же останусь при своем. Хочу и дальше оставаться чуткой. - пусть очки ей и не шли совсем, Шичибукай озарилась мягкой улыбкой и выдохнула крохотный сполох пламени, осевший послушно на ее когте. Подхватив зубами сигарету, она ее наконец зажгла и первый же вдох напомнил колкостью, в чем различие метод употребления табака в себя.

И позабытую горечь терпкого воспоминания от этого, вроде бы, ничего не значащего жеста - украсть сигарету, чтобы просто ее разделить. Тонкая дымная нить растворилась в прозрачном воздухе, будто так и стремилась деться куда-то туда, за Мост.

- Эта благодарность - не только благодарность, но и щит. А уж кому... с какой стороны посмотреть. Кстати, мел-ди, вы ведь тоже что-то искали. Не успели найти? - Чуткое ухо дернулось в сторону дверей, отметив, что за не слишком интересным разговором наконец прекратили наблюдать, тем более, что с той же стороны уже слышалась шумная мягкая поступь липкопальцевых лапищ. Аспирин умел казаться почти бесшумным, когда надо, а когда нет - давал волю своей косолапости.
Накатывающая усталость дала о себе знать слегка поплывшим миром, отчего в походке Персиваля ей мстилось на долгий миг нечто совсем иное, совсем другая, болезненно знакомая фигура, совсем другой шаг. Но моргнув и сбросив морок, Джарвис вынудила себя окончательно выпрямиться, дабы изучить состояние пришедшего.

- И снова здравствуй, друг дырявый. Спрашивать, какого лешего, не буду, но... что с картиной делать будем, мм? Я ее тут видеть более не желаю.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Нарушил течение беседы – не шибко интересующей его, – наёмник вошёл в компании с ящером в дверь, о косяк опершись. Хоть нужды, как таковой, не было в том, покуда ноги окрепли в достатке, чтобы поддерживать не шаткую походку.
Общий вид, впрочем, оставлял желать лучшего и для официального приёма явно не подходил. Рубашка, что распрощалась с пуговицами, была насильно заправлена внахлёст, но и это помогало мало, – как халат носить не получалось, ведь ткани не хватало, а от того антураж создавался весьма фривольный. Растрёпанные волосы больше всего напоминали птичье гнездо, али куриный насест, что суть – одно и то же, но аккуратность имело различную. Глаза, что не затуманены ширмой из прозрачных стёкол, приобрели прежнюю ясность, проследили помещение по периметру, будто пропустить ещё что-то опасаясь.

– Дырявый значит? Не стоит благодарности. – Наигранно оскорбился Персиваль.
Но отпустил ситуацию, не успев ту за хвост ухватить. Аспирин чуть задержался в дверях, наёмника первым пропуская, когда Монселе оторвал ладонь от проёма и вошёл в помещение окончательно. Походка в нём словно-то чуть изменилась, – ежели прежде походил оный на подвыпившего аристократа, что было не слишком далеко от правды, то нынче шаг стал твёрже и кратно тяжелей, как привык носить на своих двоих куда больший вес собственного тела. Было ли то последствием тяжёлого пробуждения, сказать возможным не представлялось.
– Но картину оставлять здесь может оказаться слишком опасно. – Заключал Персиваль.
Пока приближался к прекрасным двум третям населения людей данного помещения.
– Ты что-то понял, когда увидел картину в первый раз? – Олимпия, что и сама едва сдерживала интерес к находке, поторапливала суждения.
– Не слишком много. Картина нарисована на человеческой коже. Не каждое полотно удостаивается чести быть нанесённым на столь дорогую, во всех смыслах, основу.
– Разумно. На простой холст тратить столько рафульгина…
– Это не он, – оборвал наёмник на полуслове. – Я тоже так подумал поначалу. Но рафульгин белее. И его не скроешь в темноте.
– Что же это тогда? Не хочешь же ты сказать, что художник использовал простые краски и смог создать что-то настолько серьёзное?
– Для начала, ты проверила, что там с зеркалом? Не хотелось бы случайно ещё одного хинта выпустить.
Движения журналистки вовсе не показывали, что она может переживать о чём-то существенном. Расслабленно мадам Беше достала из кармана сумочки небольшую шкатулку, что легко умещалась на ладони, и открыла в демонстрации осколка зеркала, который и был скрыт в углу картины прежде.
– Нет, с ним всё в порядке. Так что осколок я заберу себе. Никто же против не будет?
– Несложно было догадаться. Ты собираешь осколки зеркала дозорного?
В помещении пролетел задорный смешок, слившийся с щелчком крышки шкатулки.
– Голубчик мой, ты единственный, кого я знаю, кто не собирает зеркало дозорного. Так чем, по-твоему, рисовали картину?
– Это выцветшие эмоции. Полагаю, что последние штрихи художник наносил уже своими собственными. Пока не отдал последние крупицы души. Что было дальше, не знаю. Возможно, что он вошёл в неё…

Пока разговор меж двух знатоков вёлся без оглядки на Асперо, которая явно была далека от подобных заключений, оной могло показаться, что исходит от полотна тишина какая-то нездоровая. Более того, с момента рассмотрения в складах архива полотно слегка изменилось. На тропе, что вела к двери едва приметной, отныне стояла одинокая девушка к зрителю лицом, и сия бледная дева лишена была одежды, да лишь интуитивно позволяла отделить руки от ног и глаза от лица. А сам проход был отворён. Прежде она смотрела на дверь, спиной стоя. Холст взывал к Джарвис, пока никто того не замечал. Картина была жива и хотела что-то сказать, иль это была лишь игра воображения, – сегодня произошло много из ряда вон выходящих вещей, дабы опираться на житейскую мудрость и отметать самые неожиданные факты.

[id213233084:bp-36291248_277076|Аладей].