Серые острова. Первый путь - четвертый остров. Усмард

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Олимпия Беше,

Девушка выглядела взбудораженной и разве что не облизывалась от перспективы заглянуть в самые пыльные уголки кладезя знаний. Но сохраняла нормы приличия. Старалась Олимпия держаться степенно и гордо, капельку надменно.
Интерес к выпытыванию информации Санни даже не пытались скрыть под маской вежливости. Хорошее и способное дарование, что может дорасти до впечатляющих высот. Если доживёт до этого момента, разумеется.

Право слово, для честного разговора, насколько могла себе позволить журналистка, оставалась небольшая помеха.
– Погоди, голубушка.
Олимпия на небольшом расстоянии оставалась, но всё равно будто плотно к губам ифриты приложила тонкий и элегантный палец.
– Господин Ликанис. Я же верно запомнила Ваше имя? Присядьте пока, отдохните. Вы уже не в том молодом возрасте, чтобы за юными юбками бегать.
С ехидным подмигиванием пришла и странная напряжённость, которую мог ощутить каждый присутствующий. Словно калёным железом слова журналистки приблизились к уху старого профессора и угрожали, что последствия, если оный поступит опрометчиво, могут не понравиться никому. Но то, видно, ветер гуляющий забрёл. Не может же человек, не наделённый силами дьявольского фрукта, управлять чем-то кроме себя, – или может?

– Итак, вернёмся к нашей дискуссии, госпожа Санни.
Как говорится, всё по порядку, но мадам Беше запомнила каждый заданный вопрос. Олимпия взглядом мягким светловолосое дарование наделила и начала, словно-то порхая, путь от полки к полке.
– Ты бесконечно права, голубушка. Каждая уважающая себя нация должна хранить свою историю в надёжном месте, и под защитой. Чтобы в любой момент можно было избавиться от неугодных нюансов. Или как тогда королям объявлять себя помазанными Богами, если не спрятать тот факт, что когда-то их предки установили власть отнюдь не по воле высшей силы. Клинки и ружья в этом вопросе куда надёжней. Или, может, стоит припомнить Пустое столетие? Некоторым людям и вправду было, что там прятать.
Коварная улыбка растянулась на аккуратном лице с макияжем не броским, но подчёркивающим, от чего и без того симпатичное лицо становилось более выразительным.

Олимпия приостановилась, когда взгляд от корешка одной из книг отвела, и со странной лёгкостью посмотрела прямиком в глаза Санни, как пыталась выковырять из глубин двух озёр души что-то её интересующее. После краткого мгновения речь продолжила.
– Работа журналисткой. Что-то мне подсказывает, что ты сама знаешь ответ на вопрос. Допустим ты, дорогая Санни. Разве сейчас не играешь эту роль, задавая вопросы и ожидая получить честный ответ? Моя работа куда скучнее. В некотором роде. Мои интервьюируемые не умеют говорить правды. И врать тоже не умеют. Я изучаю книги и редкие издания. Для многих такое кажется сущим хламом. Но некоторые готовы ради них и на крайние меры. Чтобы приобрести. Чтобы потерять. Или чтобы больше никто не получил знания, что там есть. А порой, чтобы забыть их и больше никогда не вспоминать.
Умышленно хитрый и заговорщически-таинственный тон сказанного держался на устах, будто должен был тонким скальпелем стать, что вскроет и распалит любопытство юного дарования на дальнейшие рассуждения. Ведь в каждом интервью всегда есть, по меньшей мере, два человека.
А шаг мадам Беше, временем тем, меж полок возобновился.

[id416417287:bp-36291248_277037|Aerith].

Мрачная и тяжёлая. Но вместе с тем и по одинокому тёплая.
Атмосфера хранилища – мало кому интересных редкостей, – продолжала окутывать пару одномоментно столь разных и в кой-то роде схожих меж собой персон. Огоньки осветительных приспособлений были робкими, покуда словно-то и сами боялись, что неудачный всполох, иль неосторожное вздрагивание, заставит все эти раритеты похоронить в жадном пламени. И неважным было, что ни один коллекционер может не покуситься на картины, что ни один посторонний исследователь истории не откроет мемуары, кои лежат на третьей полке слева, а листы давеча отвалились от переплёта. И рассказать сколь много могла сама книга, что развалилась от того, как книжных дел мастер при проклейке блока слишком поторопился и не дождался полного высыхания клея на форзаце и нахзаце. А что послужило тому причиной, – кто его знает. Книгоделы своих мемуаров не пишут. А может, и зря.

Героя рука оторвалась от шершавой и грубоватой картины, едва Асперо предложила для удобства исследования воспользоваться простым предметом с необычными свойствами. Но это оказался не последний след их взаимодействий, и вопрос отпечатался – не буквально, слава Богу, – на профиле седого наёмника, да оного же поставил в краткосрочный ступор.
Серый взгляд без излишеств в зрительном затрагивании упал на пару обуви, воздетых на её ногах.
Он сам не знал. Верней, не был уверен, что не знает.
Они так ей не подходят. В этом он был в сей час более уверен.
– Ищу…
Лупа покинула руку девушки и оказалась в хватке наёмника. Мимолётное касание кожи к коже, как в прошлый раз, когда герой помог девушке сойти с внебрачного отпрыска табурета и стремянки. И в сей же раз нутро заклекотало, разрываемое в порыве вторичной сущностью, что жаждала быть хотя бы услышанной. Стальной взор с оттенком отстранённости вернулся к картине и линзе.
– Мысли: Сложно, когда моралистам слова не дают? Ну же, заткнись, раз ни на что больше не способен, как просто третировать меня.

– Возможно, что я и сам не знаю. Так что если позволишь, то ограничусь иносказательно…
Голос предательски запнулся, когда лёгкие сдавило изнутри, но Монселе старательно играл роль, что всё хорошо и кто-то посторонний не стучится из подсознания.
– Мысли: Такое упорство да при жизни бы! Или думаешь, ей станет проще, если узнает, что осколок твоей личности сейчас подле неё? И что ей с этим делать?
Натиск ослаб, будто уставший от тёмного одиночества Бен вернулся в пассивное состояние, – скорей задумчивое, чем смирившееся.
– Я ищу… путь. Из ниоткуда, в никуда. Весьма туманный заказ, не так ли?
Взглянул чрез лупу больше для вида, герой извлёк портсигар и, вставив сигарету в рот предварительно, поджёг кончик табачного патрона.

Картина выглядела вполне обычной, и рядовой человек, сколь бы восприимчивым ни был, почувствует не более чем лёгкую тревогу. Но предчувствие кричало, что не всё так просто. Просто никогда не бывает. Не станет же чутьё предметов силы, что стало следствием проникновения человеческого разума глубже и глубже в Дом, кричать о дурном вкусе.
Вместе с обыденными мыслями и предметом поисков Седая гончая прокручивал в голове сказанное Джарвис, пока наёмник думал, что ухватил нить за хвост. Но так предательски тот выглядел хвостом рептилии, что был отброшен в бегстве.
– Мысли: Сгорел от стыда город? Она так пошутила? Надеюсь, что да, союз ханжи и нравоучителя - адский был бы коктейль.
– В любом случае, я не художник и понять ход мыслей автора вряд ли смогу. Если бы ты могла спрятать Ван Пис на полотне, как бы ты это сделала? Предположим, это возможно. Спрятать то, что очень не хочешь, чтобы кто-то нашёл… А лучше, чтобы и никогда.

С последними словами густой дым сизый вырвался изо рта героя и создал едва проглядываемую пелену, в которую добавит или нет свою лепту сестра по курению смесей. И кто знает, что решит оная привнести и обернуть вместе с табачной мгой.

[id213233084:bp-36291248_277036|Аладей].

Асперо нравился Усмард настолько, насколько и предположить изначально не доводилось. Совсем чуждый будто бы мир оказался полон знакомых деталей, слов и даже запахов. И столь простое некогда предложение вспоминалось теперь уже не с болезненной колкостью, как прежде, а с красновато-рыжей теплотой, стоило лишь взгляду упасть на одну из полок мимолетно и не к месту.
Они действительно собирали книги. Те, что будут нужны.
Когда? Не известно. Доживет ли она до того дня? С таким хтонически влезающим норовом оставалось только надеяться. Пока же названия просто радовали глаз, вызывали случайную улыбку украдкой, в прорыве между моментами сосредоточения на госте и его заботушке.
На полках почивали в ожидании своего часа и копии:
"Специальный сборник патологоанатома Его Величества"
"Собрание саркастических замечаний врача общей практики"
"Палач и его тайное хобби"
"Заметки молодого терапевта".
И Асперо знала, что в этих книгах кроется, ибо был за ней краткий грех - прочла их от корки до корки, порой бессовестно покатываясь со смеху в родном лазарете. Оттого и интерес ко всему занятному и самобытному только рос в ней, стоило покинуть неродную Батериллу. Стремление найти изначальный край в Джарвис покуда отсутствовало, ибо знала - некому ее там ждать. Да то и к лучшему. А вот края уже освоенные взывали, заставляли вглядываться и в них, и в небесную синь моря, и во все, что рисковало под руки попасть.
Персиваль завораживал не меньше, чем такая книга. Собирая в уме осколки и обрывки историй о нем, что-то, доложенное и Джилл, женщина все больше отбрасывала, вглядываясь куда-то внутрь, за пелену алкоголя и дыма, за морок его же собственных сил. И видела она странную искру, как пламень, качающийся на ветру, оставленное свечой отражение чистого огонька, оставленное отпечатком солнца во тьме и расползающееся вокруг.
Но тьму такой лишь сделает темнее, тогда как отблеск света будет кусач и опасен по-своему. Послужит или обернется треском сруба в одинокой лесной ночи...
Сбросив видение едва заметным тряским движением ух, женщина продолжала всматриваться в картину. Шутила ли она? Разумеется. С видом, видимо, крайне серьезным, даже слишком серьезным, но с усмешкой, пляшущей в уголках глаз. С тем же обликом шутят и про то, что произошел внезапный ушиб всей бабушки или что в чьей-то полости забыли салфетку, не уточняя притом, в какой.

Впрочем, не одному Персивалю вежливо пожимали горло в стремлении что-то выбулькнуть наружу. Пожалуй, обоих давно пора сдавать в отделение паразитологии (впрочем, можно записать интервентов и в симбиотические виды, по крайней мере, пока ведут себя прилично и не сносят ничего, кроме черепицы и самую малость несущих стен).
Горыныч получил уже второе звено с этим касанием, посвященным лупе. И его чутье голосило: человек перед Асперо вовсе не тот, кем кажется с фасада. Памятуя встречу с доппельгангером, Змей и вовсе усомнится в собственных выводах, но покуда, умело заткнутый, только булькать, да клокотать пламенем в груди, иногда перехватывая собой дыхание, и способен.
- Действительно, кто б из нас еще имел конкретику в делах подобных. - Красноволосая подняла взгляд, тяжкой дланью роняя его на лицо Персиваля и словно бы думая "хватит мусолить мою флягу, как в первую брачную ночь", но на деле просто ощутив, что за словами этими кроется одна из причин его крепкой маринованности.
И, все же, выпрямившись, она всплеснет руками, протягивая от одной к другой незримую нить.
- Вот тебе путь, Персиваль. Дарю. От неба до неба, да потом к самому Порогу. А здесь... Здесь скорее не то тропинка под фонарем, не то дверь какая.
Палец тонкий и почти белый от природной бледности кожи парил теперь над полотном, не касаясь оного когтем, но накладывая тень, указатель воли.
- На такой картине - аккурат в промежбулочье. Но сомневаюсь, что все настолько просто. Обычно, если ищут, то сначала здесь...
Тень прошлась по центру картины сверху вниз и пошуршала по центру, знаменуя первичное внимание смотрящего.

- Затем - здесь, когда человек уже знает, что ищет и идет от обратного, то есть от менее очевидного. - пальцем она обвела раму на внутренней поверхности картины, имея в виду окраины изображения.
И вдумалась.
Чистотой оставался либо сам смысл изображения, спрятанный в фоне, либо центральная фигура.
- Знаешь, если бы я прятала что-то... - лукавый прищур, выдающий песца не меньше, чем ухи, да склоненная набок голова, легшая на теплую ладонь, все это весьма красноречиво глаголило о вовлеченности женщины в не свое так-то дело. - Наверное, я бы прятала это в перспективе. То, где он стоит, то, как он стоит, словно создано отвлечь, но в то же время и фон весьма четкий.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Робкая свеча над столом безразлично исторгала скромный поток света, при том не менее жадно пожирала предоставленный кусок не то воска, не то жира. А может, и вовсе парафина. Зависит от богатства Усмарда и потенциального дефицита бюджета на острове, который может предоставить окружающему миру очень сухую на красочную иносказательность историю. Но это беда многих академиков и историков, что сосредоточили жизнь свою вокруг строгих фактов, что сказывали конкретикой, но не образами. То полезно, когда тебе предстоит выстроить ясную хронологию, или что вот этот плебей – не крестьянин, но сын внучатой племянницы троюродной тётки по пра-прадедушкиной линии – просто набор уточнений, не пытайтесь в том разобраться, – и имеет полное право претендовать на верховную власть на острове, чудом оказавшийся вторым в списке претендентов. Строить генеологию, если кратко. Но сколь было то безразлично герою – представить страшно. Мало того, что в его родовом древе пробелов больше, чем строгих линий, и даже там историки могут чесать затылок в витиеватых размышлениях, как этот импозантный мужчина умудрился сделать наследника на второй сотне лет отроду.

Но вернёмся к нашим баранам, а верней, седым и лисам. Хоть разница и не велика.
Артистичный жест Асперо – а сие так и хотелось подменить ею сказанное на «Это магия!», – заставил призадуматься. Но не без излишка сильно. Ведь Персиваль примерно дверь и искал. А двери в места, где свет небесный не случался с самого зарождения мироздания, лишь Славой освещаемый, могут быть самые неожиданные.
– Дверь. Это очень правильное слово, – пробубнил глухо наёмник.
Монселе скурпулёзно всматривался в стежки холста, на котором была нарисована картина.
Ничего необычного, простой кусок качественной ткани. Вовсе и жаль, что творение ткача пустили на подобную безвкусицу.
– Но не от неба к небу. Туда кратно проще попасть, если так подумать.
Возможно, что логист слишком глубоко погрузился в собственные думы и нёс околесицу. А может, делился собственными соображениями касательно размножения небесных китов. Но кажется, мысль слишком пространная.
На замечание касательно точки опоры нечётной герой сначала притормозил, от чего лупа зависла в положении неопределённости. Затем глаза – а верней сказать, веки, – забились в конвульсивной истерике с однозначной попыткой осознать сказанное – то была шутка, иль с полной серьёзностью сказано сталось? Взгляд медленно, но не слишком, переполз на лицо врачевательницы, что всё ещё курила трубку, а рука наёмника поместила сигарету меж губ, тление оной распаляя.
– Мысли: Может, стоит оставить её с картиной наедине?
Но предложение так и осталось недоставленным. Быть может, оно и к лучшему. Ведь размышление пошло дальше, возвращая атмосферу в рабочий тон.
Края картины. Перспектива. Как стоит. Где.
– Отвлечь внимание. Отвлечь… – боле хмыкнул, чем произнёс чётко, Монселе.
Переклинило словно что-то в голове, и герой потянулся к соседней картине. Не цеплял даже краем внимания само изображение сцены, Персиваль приподнял сначала одну, затем – другую, да избегал центральной и главной, покуда проверял изнаночную часть.
– Холст… И это тоже холст.
Настал черёд центральной. Оказалась оная беспардонно перевёрнутой, на пару смотрела изнаночная часть картины. Что и стоило гадать. Оборот вовсе не походил на ткань.
– Велен. Это двойная картина. – Констатировал в конец Персиваль.
Мягко коснулся неюный логист поверхности хорошо выделанной кожи, и глаза наёмника засветились золотым отливом. Они всегда были такими, иль нет, – трюк, уподобленный этому, можно в цирке показывать.

Но свет из ростка Солнца в глазу не высвечивал никакого остаточного чувства в материале. Даже у зверей можно запечатлеть слабые отголоски последних мыслей, если они были достаточно сильными и яркими, чтобы отпечататься в самой коже, костях, мышцах. Но здесь не было ничего, что бы могло принадлежать живому. Но что ещё хуже…
– Человеческая… – сухо пробубнил наёмник, словно-то тон нормальный вовсе потеряв.
Так же резко и без спроса разрешения Персиваль перевернул картину обратно, частью лицевой. Столько труда и скрупулёзности. Всё, чтобы приковать внимание к рубашке. Детали, образ, мнимый смысл. Чтобы и убрать не жалко стало, но и сжигать как-то стыдно.

Рука наёмника легла на покрытую грубым красителем ткань, пока разум тянулся и ухватывался за тонкую нить разрушения, что истекала из Бьёде. Сила струилась по крови и телу, переходила в кисть и изливалась в холст. Будто хирург, герой тщательно дозировал и распределял энергию разрушения ровным слоем, пока от руки не стали отходить мелкие трещины, что стремительно покрыли всю поверхность маскировки. Всё дальше и дальше от центра сеть разбредалась и в сей час делала неразличимыми мелкие детали, в шествующую следом секунду – крупные участки, пока верхний слой картины не превратился в ровный слой праха, иль муки мелкого помола.
Ухватился за раму, Монселе наклонил картину и встряхнул несколько раз, да позволил бренным и мельчайшим останкам сначала скучковаться на одной стороне, и сразу за тем – покрыть пол лёгким напоминанием о былом произведении искусства.
Абсолютно ровный белый слой был изображён на картине. Он был настолько белым и пустым, что даже снег, самый чистый, казался бы в сравнении отвратительно грязным месивом. Такого белого не могла бы добиться ни одна краска. Ни одного оттенка не было известно, чтобы отобразить сей уровень чистоты, отторжения мрачности или серости. Впрочем, если быть абсолютно откровенным, картина перед глазами не была пустой. Ежели всматриваться, в ней можно было видеть витиеватую тропу, что вела в никуда. Верней сказать, в Нигде.
Силуэт девушки, что замер на самом пороге отсутствующего выхода. Паук, что спускался на паутине от самой нижней точки вверх. Дерево, что будто яблоню напоминало. Пара глаз, что в самую душу глядели. Вихрь из белого снега. Деталей была масса. Но одно место всё же пустовало.
Впрочем, не обманывайтесь, это всё ещё самая белая картина из виденных прежде. Бледнейшая картина.
– Любопытно… Рафульгин?
Герой аккуратно коснулся поверхности, как опасался результата, но палец спокойно вдавил кожаную основу, подковыривая ту ногтем. Даже царапины не осталось.
– Непохоже…
Лишь только в углу картины можно было заметить неприметный бугорок. Выступ, что возвышался над самим полотном. В обычной столь тонкого осколка было бы и не заметить. Но на столь белой картине он торчал, словно гвоздь на ровной доске, или язва на здоровом теле. Персиваль краем внимания уловил жёлтое свечение, что мелькнуло в том осколке тончайшего зеркальца. Глаза только и успели, что расшириться, прежде чем наёмник с силой толкнул Асперо в грудь, дабы в бок отбросить, лишь бы подальше от картины. И только на это времени хватило. Ну и крикнуть:
– В СТОРОНУ!

[id213233084:bp-36291248_277042|Аладей].

Задумчивость Персиваля не ускользнула от пытливого песцового взора. Джарвис не мыслила ровным счетом ничего во внутренних антуражах истории молодого воина черной стороны истории, но видела извне то, что держит его в эих поисках нечто не самое ощутимое. Ускользающий за угол хвост ого, чо бегает по кругу, ведет и ведет, и манит близкой развязкой, в которой, впрочем, сомнений больше, чем в явности всеобщих добрых намерений.
Озаренная падающим из оконца подпотолочного светом необычайно теплого для Усмарда дня, Асперо опустит на наемника иглы собственных глаз, прислушиваясь к собственному нутру. И Песец, дремлющий у лап, да крыльев, поднимет нос и ушами дрогнет чутко.
Головы поднимет и приснувший Горыныч, уже прежде вонзивший клыки в Навь чужую и неровную, ту, что видит он лишь полупрозрачной вуалью.
Смерть в нем была. А в ком ее не было в наше время, с другой то стороны.
"Его охота древнее наш-ш-ш-шей. Его охота молож-ж-же нашей. Его охота... одна лишь только жиз-з-знь, в которой жизней с-с-с-сотни."
"Поговорим, когда принесешь дешифратор, эскюзе муа, но нынче на твои закидоны нет времени."
Песец остался безмолвен. Но зачем-то хвостом настучал ритм.

Ритм... барабанов.
Жесткий. Боевой. Странно узнаваемый, хоть никогда и не слышанный, словно в каждую душу заложенный при рождении, как только за новой жизнью объявлена новая охота. Стоит сделать первый вдох и цена за голову уже многократно вырастет, а звук барабанов будет лишь громче будоражить кровь каждый раз, когда...

Взгляд вновь вперился в картину.
И правда, в небо попасть трудностей вообще не наблюдается. Хотя, тут смотря какие религиозные предпочтения у кого... Но, имея при себе ходяче-летучий крематорий в собственном лице, Асперо все равно не имела права отрицать механическую простоту подобного процесса.
Тем более, судя по тому, как от слов шичибукайских задергался глаз седовласого, до подобных мер осталось не так и далеко, понять бы еще, в чью сторону. Пока что - в сторону неба, укрытого потолком, взлетело лишь очередное колечко сизого дыма.
Вот только высказанное предположение, судя по всему, оказалось не столь и не к месту, чуть всколыхнуть внутреннее чадо, почти счастливое от успешной мысли. Этак украдкой, тихонько, не отразившись даже улыбкой на песцовом лице, быть может, только в глазах искрой интереса еще более живого сверкнув, как если бы лиса ловила солнечный зайчик на зимнем снегу.
Чуть в сторону отойдя, женщина внимательно наблюдала за тем, как Персиваль сверяется с изнаниками картин. А ведь и правда, на них так ли часто заглядывают, если не за памятным посланием?
Однако, внутренность центральной картины заставила Джарвис подойти ближе и всмотреться, даже склонившись над оной, да недовольно вздернув хвостом воздух, будто разрезать оный пыталась.
"Живая." - почти одновременно с его обозначением человеческой природы изнанки выдохнула мысль Асперо, хмурясь и осознавая, в какой именно, возможно, стороне их ждут ответы.
Что-то вроде ежедневника из человечьей кожи Асперо уже однажды видела, но лишь краем глаза. И день этот стался самым черным и жутким во всей ее жизни, не мудрено, что от одного воспоминания по касательной ту бросило в холод и жар разом.
Или, может, это сталось лишь предчувствие грядущего?
Ибо увиденная ею картина того, как творение чьей-то кисти возможно буквально снять с холста, оный не повреждая, определенно поражала, как одна из необычайных демонстраций силы освоенной и тонкой, заточенного до состояния лезвия скальпеля умения, изначально предназначенного бить грузно и плоско.
Наблюдая за действием сим и последующим, как зачарованная, Асперо невольно всмотрелась в пустошь бледную из-за плеча Персиваля.
И видела.. не видя. Чуяла.. не чуя.
В полном снега белом мире седое очертание Зверя и Дома, никакого отношения к оным не имевшего. Словно картина вязальным крючком выхватывала из души некий, ей самой даже не ведомый еще образ, тащила наружу, но тут же отпускала, втягиваясь голодно и холодно обратно.

Пока вдруг мир не споткнулся сам об себя. Толчок, почти удар в грудь, выбил из легких воздух, а саму Асперо отбросил к стене и столу, на котором до сих пор стопкой лежали справочники и книги. Женщина инстинктивно пыталась затормозить, но тело все же сталось умнее и она таки укатилась к шкафу. Вот только проблемой оказалось и то, что шкаф этот к такого рода нагрузкам, помимо архивных, не привык, а летающие песцы, с силой в них кинутые, правоцировали книгопад и шкафопад.
Чешуя защитила тело, а рога - голову, но что с Персивалем, что явно не без причины отправил ее в кратчайшее путешествие подальше от находки?
Одно оставалось ясно моментально - что он искал, то они точно уже нашли.
Maximilian Lord (https://vk.ru/id799844790)

Мерность бытия постепенно подводила порядок вещей к крещендо и кульминации момента. Словно до того велась неторопливая и вдумчивая партия в шашки, но зараз и стол и доска отправились в неконтролируемое падение с пристрастием зашибить всяк, кто не выкажет достаточно осторожности и почтительности небольшому, да почему-то неожиданно опасному снаряду на гравитационной тяге.
Персиваль оттолкнул – едва не ударил в грудь, – Асперо, и хаос начал набирать обороты.
Наёмник начал опрометью распадаться на газ и почти неуловимо в дымке чёрного цвета растворяться в попытке избежать закономерной участи. Но был седой логист вытащен из чернильного пятна нещадной силой, что умышленно и бесцеремонно вернула тело оного в физическое состояние. Как марионетка на нитках, Персиваль оказался вдавлен в потолок архивного помещения, пока из четырёх глубоких колотых ран на груди брызнула кровь. Могло всё стороннему наблюдателю показаться качественной постановкой сценической, ведь нанёсший удар подсидчик был незрим для простого глаза. Лишь только в отражении очков наёмника можно заметить кислотно-жёлтое свечение, дополненное парой белых глаз, переполненных злобой и ненавистью.
Пересиливал боль и поднимающуюся ярость, Монселе выхватил пистолет из кобуры, дабы попытаться невидимку огреть по голове, ведь его оружные глаза могли видеть преломленный свет, что исходил из нападавшего. Иль из защищающегося, – но велика ли разница. Не успевшее пропитаться силой разрушения оружие лишь бесполезно пролетело сквозь косматую голову, не задела и не потревожила существо. Но намёк был понят кристально чисто. Камнем герой отправился в полёт краткосрочный до земли, когда четыре длинных и невероятно острых когтя покинули бренное тело смертного и оставили после себя мерзко выглядящие раны. Ещё до приземления – под звуки завершающегося книгопада, где преломление погоды произошло по воле хранительницы оного же спокойствия, – воспалённый и разогнанный адреналиновым всплеском разум силился обработать каждый бит информации, что поступали извне в рептильный мозг без утруждения нагружать лимбическую систему и неокортекс. Очки резко покинули лицо наёмника, перелетели через архив к девушке и приземлились невдалеке, позволяя видеть отражение существа незнакомого, кого не примечал обычный взор.
Оное медлило, но продолжало двигаться к следующей цели, покуда небезосновательно предполагало, что цель номер два – будучи присыпанной знаниями, в бумагу обличёнными, – окажет кратно меньше сопротивления и прыти, а первый попавшийся потратит некоторые секунды на приведение себя в порядок. Существо к земле припадёт – уверенно ли оно в незримости своей иль нет, не определить, – и выравняется с девой из плоти вровень, прежде чем посекундно заструиться к оной ближе, где руку с длинными кинжалами, когтям подобными, занесёт в намерении нанести стремительный и смертельный удар.
– ВОЛЯ! – только и прокричал Персиваль в тот конкретный миг чрез стиснутые зубы.
Хоть и столько упущено уточнений, покуда противник невидим, и очков полёт замечен не был. Да и какая конкретно воля, – не так уж и много сих. На всё был дан шанс пятьдесят на пятьдесят, и это уже щедро.
Монселе натягивал маску на лицо в разумном предположении, что окуляры дадут ничем не худшие отражения, а дальнозоркость будет исправлена свойством самоподстраивающихся линз. Тело предательски не слушалось, пока наёмник пытался подняться на руках и броситься на помощь Асперо. Возможно от того, что это он спровоцировал охранника на нападения. А может, попросту не хотел потом объясняться с островом, отчего их драгоценный шичибукай лежит на полу, растерзанный и исполосованный, а наёмник хоть и ранен, но вроде как цел.