[Гранд Лайн. 1 путь] Джанго Фета. 5-ый остров

Персиваль опёрся на подлокотники и приподнялся на кресле, дабы из-за стола выйти, пока подавляющий мощью ментальной голос не заставил прервать процесс отбытия:
– Сядь, я не закончила.
Персиваль не сел сразу, воспротивившись командному нраву, но остановился и дождался, пока собеседница не продолжит.
– Я тебе помочь не смогу. Но даже я не самая старая из сестринства лигений. Мне важно знать, прежде чем замолвлю за тебя слово перед моей наставницей. Что ты ищешь?
– Кадат. Я знаю, что одна смертная душа, или даже тело целиком, была насильно отправлена туда. Я должен добраться до этого человека.
– Любопытно. Значит, Вечный город более не является полностью необитаемым. Ты хочешь выйти за пределы власти Часов и отправиться во внешний предел того мира. Тебе необязательно иметь при этом Севоим. Но с ним твои шансы будут куда выше. Ты в мире смертных - наёмник. И не самая тихая фигура, Седая гончая. Это чей-то заказ?
– Я его не знаю лично. Зовут Ортхакс, мы заключили сделку. В обмен на мою работу он возвращает мою жизнь.
– Ортхакс. Никогда о нём не слышала. И он может возвращать мёртвых к жизни. Это не может радовать. Не так много людей на такое, как Изабелла Радгрид, способны, – тянула слова фрау, от поглаживания собаки не отвлекаясь.
И хоть первое упоминание личности той, о которой Седая гончая не мог ничего сказать как о лице, часто в касающийся его мир вплетающемся, подталкивало к уточнению, в разговор оное не вписывалось. Его не стесняло выглядеть несведущим, но в сей час неюный логист промолчал, вопрос этот отложив. На момент его повторного всплытия иль самостоятельный поиск ответа. Поминания алукита никогда не следует пропускать мимо ушей, даже ежели информация кажется сомнительной, мусорной, чамрошной.
– Он один из тех, кто знает про Часы и тот мир. Но карт не раскрывает.
– Ты доверяешь тому Ортхаксу?
– Ни единой секунды. – Строго и сразу ответил Монселе.
– Это хорошо. Не теряй бдительности. Хоть на алукитах и лежит проклятье Небесного прегрешения, мы не отступаем, большая часть из нас, в верности Часам. Но враги их многочисленны и носят маски. Будь готов к тому, что твой «наниматель» играет грязно и прячет свои истинные мотивы. В том числе и потому, что и он может быть чьей-то пешкой в руках большего игрока, чем он.
– Так что, вы сведёте меня с Вашей наставницей? – нескромно возвращался к самой насущной теме Всадник апокалипсиса.
– Ещё не решила. Для начала мне нужно кое-что узнать. Твой потенциал. Госпожа Нитяная дева не разменивается на аудиенции для всяких выскочек и мелких мошек. Но для самого начала отобедаем.
Спокойным шагом в обеденную вошли две девушки, несущие в руках подносы с едой, но только на одну персону. Для Шлюссель был поставлен лишь крупный бокал без содержимого.
– Раз вы так желаете…
Монселе вновь уселся на прежнее место, подмечая механические движения прислуги. Как и их лишённые жизни глаза, что глядели всегда в одну точку перед собственным носом.
–… Цветущие тела? Не слишком ли рискованно полагаться на оживлённые трупы?
– А ты думаешь, что живые надёжней? Я забочусь о них, так что менять приходится нечасто. К тому же оплачиваю похороны многих бедняков острова, что умерли в молодом возрасте. И никому нет дела, что гробы в могилах пусты.

Параллельно взяла со стола нож, Шлюссель вонзила блестящее острие в шею собаки, да выдавила из оной короткий жалостливый скулёж. Кажется, Персиваль только что догадался, какую диету соблюдает женщина всё время неестественно долгой жизни.
Но возвратимся к тому же, что озвучивалось – о гастрономических вкусах не спорят.

– Скажи, юноша – Шлюссель сопровождала героя на третий этаж с нескрываемым намёком, что испытание пройдёт именно там – Как давно ты носишь в глазу семя солнца? Не каждый слуга может похвастаться таким достоянием.
– Я не помню, как получил его. Знаю лишь о том, что это случилось благодаря Сулочане и вопреки её планам принести меня в жертву ради призыва Короля тигля. Одного из, – не юлил в ответе Монселе.
Мерные шаги подъёма по лестнице на третий этаж отражались от стен и достигали ушей вновь в образе эха. По правую руку то и дело мелькали окна, что обеспечивали прекрасный уровень освещённости. Кажется, хозяйка дома особенно ценила хороший свет, что разгонял тень из любого угла. Но высокий потолок постепенно приближался, окончание пути знаменуя.
– Эта малышка всё не может принять собственное прегрешение и верит, что сможет обмануть Часы. Даже не знаю, как бы повела себя я, окажись на её месте.
– Разве алукиты на появляются в момент Небесного прегрешения?
– Да, но лишь одно из них общеизвестно. Моё не было связано с поеданием собственного младенца. Даже будучи Вечной, подобный поступок не может пройти для женщины бесследно.
– И лишь женщины могут стать алукитом?
– Отнюдь. Но сам понимаешь, мать всегда находится близ своего новорожденного чада, когда просыпается этот голод. Об отцах такое сказать сложно.
Подошла к скромной двери, женщина достала из скрытых карманов ключ, дабы отворить запертое помещение и пропустить героя вперёд.
– Прошу. Чувствуй себя как дома.
Монселе вошёл в открытую дверь и бегло осмотрел глухое помещение. Удивительно, но если в остальном доме было обилие окон и осветительных приборов, то здесь лишь пустые стены глухие и полное отсутствие мебели.
– И что ты хочешь здесь проверить, чтобы испытать меня? – помимо присутствия собственного в помещение внёс наёмник и спокойный вопрос.
Обилие света от открытого проёма дверного пока порождало достаточный уровень освещённости. Хоть и несколько блёклый.
– Это очень просто. Я могу ощущать, что твой дух уже представляет собой подсушенный сухарь. Жить это не помешает, даже без души жить можно. Но вот станешь ли ты бесполезным куском гари, или сможешь преодолеть свой предел? Я знаю, что тебя убеждали не пользоваться семенем слишком активно, дабы сохранить нетронутость души. Но ты не послушался, и теперь предстоит узнать, на что ты сгодишься. Стать едой, или перешагнуть ограничения.
Персиваль обернулся как раз в момент тот, когда самодовольная ухмылка растянулась на морщинистом лице. Руки Шлюссель медленно поднимались, заходили за затылок и словно-то ухватывались за кожу там – о необходимостях процесса пробуждения задумываться было толку мало, нежели как о самой силе, за предстающим откровением кроющейся. Лицо растянулось и выровнялось, как резина, пока с резким влажным звуком кожа на затылке не лопнула. Потеряла один из внешних ограничителей, фрау стала стремительно увеличиваться в размерах, будто бабочка, что вылезала из куколки и расправляла крылья. И это было единственное сходство. Перепончатые крылья вырвались из-за спины и расправились, покуда занимали изрядное пространство с этого момента не такого просторного помещения.

Вытянутая клыкастая морда пришла на смену человеческому лицу, а ноги сменились копытами. Странно, Сулочана в такой форме оставалась одноногой от природы. Как и прочие алукиты, которых герой имел честь лицезреть в Доме под Лестницей ножей. Хоть там они и не настроены на беседы.
Массивное существо было выше наёмника ростом и почти закрыло всё доступное освещение. Временно почти, ведь гибкий хвост дёрнулся в направлении ручки и захлопнул дверь.
– Я сказала, что не ела человечину с Пустого столетия. Хорошо, что ты, как Чтец, в полной мере человеком уже не являешься. Покажи мне, что ты можешь принести свет даже в такую кромешную тьму, – видоизменился и голос женщины.
Персиваль не слишком менялся в лице, как привык к выкрутасам судьбы и окружения, уподобленным нынче представшей причуде. И лишь вытаскивал Список из кобуры. Глаза незамедлительно залились золотом и стали незримо стороннему наблюдателю светиться в темноте, подсвечивать духовную сущность, мощь оной и мыслеформы Шлюссель. Но подобное встречается нечасто. Обилие мыслей и сложных суждений не позволяли рассмотреть что-то конкретное, как и намерения.
– Подготовился? Хорошо. Тогда мы можем начинать. – Прорычала хозяйка поместья.
Пока довольная ухмылка растягивалась по её морде. Выглядело не слишком привлекательно. В частности, когда оная как в реверансе присела, и мыслеформа фрау стала меркнуть и блекнуть, успокаиваться и исчезать, будто душа отошла на второй план и скрылась в глубине физического тела.
– Что? – ни удивления, ни обеспокоенности не было в голосе Седой гончей.
Но тихий вопрос сорвался с напряжённых уст, как попытка ухватиться за след, как прежде за хвост любого, кто только вставал на пути иль касался его тротуара. Список очертил воздух, пока плоть владельца довершала поворот к скрывшейся фрау.
– Простым людям сложно порой контролировать свои эмоции и мысли. От того их можно читать как открытые книги. Но тот, кто контролирует своё нутро, может оказаться полностью невидимым. Ты видишь мысли, но что если я не думаю? Что ты увидишь?
Будучи в кромешной темноте, Персиваль потянулся к рукояти меча с осознанностью, что одним лишь пистолетом высока вероятность – не отделаться. И нужно было решать незамедлительно сейчас, ежели учитывать, что газовое чутьё тонко намекало, как перемещается алукит, – герой не был полностью слеп. Секунду, две. Могучие и широкие крылья стали поднимать полноценный вихрь, тем затуманивать чутьё подавляющим количеством помех. Только за краткий миг герой осознал, что Шлюссель уже была сбоку от него, и когтистая рука устремилась к нему. Среагировать шансов было не слишком много. Персиваль отчаянно попытался выставить наполовину извлеченный клинок в силовой блок с надеждой хоть как-то парировать удар. Но лапа женщины, словно змея, проскользнула в узкую брешь в защите и обрушила всю чудовищную силу прямо на тело героя. Отлетел от силы удара, Персиваль нынче мог явственно ощутить на себе всю мощь её воли, что дотягивалась напрямую до физического тела. Поскольку не успело восстановиться от предыдущего боя, плечо стало болеть с новой силой, но к тому прибавилась и боль в груди от тупого удара кулаком.
– Кха! – выдавил герой, когда воздух покинул лёгкие в экстренной эвакуации.
– Ты пытаешься смотреть в темноту. Не надейся увидеть там что-то кроме неё самой.
Не то насмехалась, не то наставляла Шлюссель, демаскируя себя, но лишь затем вновь пришла в движение. Тактика сработала. Она была проверена временем и доказала свою эффективность на деле со многими мелкими и даже средними сошками, даром что амбициозными.

Сначала – создать иллюзию хаоса, поднять в воздух вихрь отвлекающих маневров, чтобы сбить противника с толку и играть с принуждениями оного. Затем – спрятать все чувства за маской непроницаемого спокойствия, не выдать ни единой эмоции, чтобы не дать врагу ни малейшей подсказки. И только после этого, когда оный потеряет бдительность, нанести решающий удар. Поразительно, как сильно могут отличаться подходы разных мастеров. Один будет выписывать каждую деталь, тем создавать сложный образ многослойный, а другой превратно сведёт всё к самым простым и лаконичным формам. И вот сия простота, эта кажущаяся лёгкость – порой доводит до жути. Ведь за ней, как правило, скрывается огромный опыт и умение отсечь всё лишнее, лишь только суть оставив. Это как будто смотреть на алмаз идеально отточенный – ничего лишнего. Только чистая красота. Исключительно профессионализм. Без сомнения – смерть.
Поднялся на месте, Персиваль пытался обнажить возможности, да не просто раскрыть светило в собственном глазу, но буквально выставить оное на обозрение. Изо всех сил пытался последний суверен Укрощённого пламени сорвать пелену, вырвать оную с корнем из глубины собственной души. И наружу выпустить свет, который – он знал – там есть в количестве едва ли охватываемом. Но не выходило – пелена не как плотная ткань, которую можно разорвать, и не как камень, который можно разбить. Была она словно-то густой, тягучий сироп, обволакивающий все чувства, мысли, воспоминания. И дотронуться до неё можно, ощутить её текстуру, но стоило лишь попытаться сдвинуть её хоть бы на миллиметр, как тотчас возвращалась на место, словно приклеенной была намертво. И вправду ли была она столь прочной от того, что так велели пользователи в желании – об искренности утверждать не станем – обезопасить чтеца. Иль своими же руками Монселе оную создал таковой – собственной защитой, коконом, в котором сдерживал боль, разочарования и сам мир. Эмоции не поддавались в напряжённой ситуации, а от того душа была подвижной и гибкой, да плохо проницаемой.
Не успели мысли сформироваться в том же ключе, как мир вспыхнул белым. Сначала попросту тупая боль, но затем – осознание, что слишком поздно. Новый просчёт – хоть и считать было не по чему. Слепая недооценка скорости и ощутимой лишь физически ярости. И удар, тяжёлый и сокрушительный, от которого кости челюсти хрустнули под натиском. Пол взметнулся навстречу, и Седая гончая, словно-то тряпичная кукла, точно что нелюбимая, рухнул на него. Боль теперича пронзила всё тело, от кончиков пальцев и до макушки, когда в ушах звенело, а в глазах плясали чёрные точки. На губах впервые за очень и очень долгое время проступил вкус крови. Нет, так не выйдет. И не пойдёт.
Герой стал развоплощаться в чёрный газ, дабы моментально занять вновь вертикальное положение и сосредоточиться на контроле окружающего газа. Это требует определённой концентрации, но давало бесценные сведения, как от разведки, о положении испытателя. Даже среди шквала искусственного ветра стало возможным уловить положение фрау и успеть среагировать. Глубокий вдох, затем выдох. Сосредоточиться. Не терять концентрацию. Мгновения переплелись в одной точке сквозным порывом.
Что-то дёрнулось внутри, – как тогда, на Садотопе, когда над жизнью Батто нависла нешуточная угроза. Воспоминание пробудилось реакцией на восстановление мира, как только прочие мысли от боли и непринятия поражения самоуничтожились. Свет из глаз пронзил не просто пространство, но и время, что позволило видеть вперёд на доли секунд.

Но с тех пор душа наёмника стала ещё тоньше, росток солнца скрывая. Движением собственной воли герой попытался вновь схватиться за ширму, и она ответила чувством не вязким, но словно мягкой тканью. Если в прошлый раз та сила просочилась, как крохотная дырка в фольге, и пропустила капли, – или небольшое количество пара, отдушиной выступая, ежели аналогии приводить, – то сейчас всё стало иначе. Скованное светило, окружённое прозрачным пузырём мыльным, дрогнуло. Глаза стали покрываться чёрной пеленой, а зрачки становились не просто золотыми, но будто два небольших солнца, окружённых чернотой пустого пространства. И пузырь лопнул, всё беззвучным хлопком сопровождая. Глаза раскрылись, пока Всадник апокалипсиса сохранял концентрацию, и два мира наслоились друг на друга. Реальность соседствовала со временем, что ещё не наступило. Герой отчётливо видел, как через четверть секунды он окажется отброшенным очередным ударом восходящего кулака, – хватит ли только реакции в один шаг со знанием.
Клинок Ледяной скорби одномоментно медленно и стремительно опадал на пол, хотя звук его падения уже настиг наёмника, когда рука высвободилась и уловила движение фрау Шлюссель. Ладонь легла на кулак, что мчался со скоростью головокружительной, ноги развоплотились, лишая тулово массы, и тело Персиваля взмыло вверх, увлекаемое сторонней силой. Две воли – одна сконцентрированная, другая необъятно мощная – встретились и почти растворились, а вторая рука взвела боёк Списка, на голову алукита направляя.
Даже за столь краткий миг Монселе разглядел в будущем, как лицо Шлюссель искажается в удивлении, пока собачка отправилась в неумолимый бег до цели. Удар отбойника в капсюль поджёг пороховой заряд, что сгорал со скоростью взрывной, расширяясь и раскаляясь, выталкивая пулю с жёстким сердечником из прессованного медного пояса. Сноп огня устремился за вылетающим снарядом, превратился в яркое облако в момент тот, когда пуля, раскрутившись о борозды, устремилась вперёд за пределы толстых стен ствола. Оглушительный грохот пронзил нестройную тишину, и свист пули был едва слышный, пока тяжёлый снаряд не проломил камень кладки и не вылетел за границы помещения. Ноги героя приземлились на пол, пока чтец становился прямо.
– Испугалась?
Уголок губ дернулся в короткой, почти незаметной усмешке. Показаться могло, что азарт, некогда идущий в одну ногу с упёртым наёмником, готов был восполнить пустующий чан и опрокинуть оный. Этого мимолётного проявления хватило, чтобы на секунду прорваться эмоциям сквозь толщу безразличия. От чего пелена вокруг светила сгустилась, а чернота глазного яблока дрогнула, как искра в достатке бурной жизни, даром что наличествующая весёлость оной была заперта, но на мгновение вспыхнувшая в кромешной тьме. Только момент слабости был мимолётным, пока Монселе вновь вычистил разум от лишних мыслей и восстановил контроль.
– Весьма неплохо. Даже не рассмотрела, как ты нанесёшь удар. Видимо, годы дают о себе знать. Всё же ты не настолько безнадёжен, как выглядишь. Хорошо, я передам моей учительнице, что ты…
– Не делай резких движений…
Персиваль поднял пистолет в боевое положение и направил на фрау, когда чёрные глаза показали её вероломный и предательский удар, что готовился в мыслях пожилой женщины. И едва он произнёс то, как мир пред глазами переменился в сообщении о том, что будущее изменилось и выстроилось в новую последовательность событий.
–…, я прекрасно вижу, что ты пытаешься сделать.
– Хорошо. Теперь я действительно верю, что прошлый раз не был случайностью.

Чтец не торопился полагаться на слова собственницы поместья. Но видение ближнего будущего и прояснившиеся для него не озвученные намерения фрау говорили, что тренировочный бой можно считать оконченным. Он сумел окончательно пробудить в себе силу, которой давеча уже касался, и в этот раз точно ухватить, как это можно повторить. Даже если след к наставнице Шлюссель оборвётся тупиком, бесплодным эту встречу уже точно не назовёшь.

Главный зал – или прихожая, но слишком крупная – вновь принял в свои своды пару людей, но теперь со смыслом диаметрально противоположным, ведь наёмнику предстояло вернуться в череду повседневных задач.
– Я сообщу Нитяной Маринетт, что ты ищешь встречи с ней и её мудростью. Уверена, она примет тебя как гостя. Как уверена и в том, что если кто и обладает необходимыми тебе знаниями, так это она. Возможно, вы сможете придумать, как изготовить Севоим без вмешательства Бога-из-Ничто. Или найдёте обходной вариант, как оградить себя защитой Часов за границами Леса.
– Благодарю за Вашу помощь, фрау Шлюссель. Хоть беседа и приняла необычный для светского разговора оборот.
– Что ты, куколка. Всегда рада встретить людей, одарённых моим Часом.
В помещение, семеня на своих лапах, вошла собака, почти идентичная той, что уже наёмник видел доселе. Разве что горло у этой было целым и не удостоилось встретиться с ножом хозяйки.
– Смотрите, кто проснулся! Арчибальд!
Добросердечная улыбка на лице лигении приветствовала четвероногого питомца. Такого же чёрного, как уголь.
– И много у Вас этих Августов и Арчибальдов? – праздно поинтересовался наёмник, получая в ответ лишь недоуменный взгляд.
– Августов? – вопрошала Шлюссель.
И боле никак не стала развеивать сомнения касательно целостности памяти на склоне лет, или адекватной оценки окружения. Не стал и герой пытаться понять эту игру. Просто вежливо поклонился в прощении, да обернулся к входной двери, чтобы движение в направлении заката начать. Больше от любопытства, чем для дела, – покуда необузданная мощь свершений и поворотов могла лишь только чесать темечко, но не говорить прямым языком без сконцентрированной активации, – герой сделал глубокий вдох и нашёл внутренний баланс, дабы повторить трюк, что имел место в кромешной тьме. Глаза вновь заполнились чёрным, а роговицы заискрились золотым пламенем, время и пространство – как внешнее, так и внутреннее – пробивая. Картина была однозначной – боль в затылке, встреча лицом с дверью, падение на пол без движений, перебит шейный отдел позвоночника и тело отказывалось слушаться.
Отклонил торс и голову чуть в сторону, Монселе пропустил метательный кинжал возле уха, и тот воткнулся в дверной косяк деревянный, да задрожал для приличия, из стороны в сторону раскачиваясь.
– Никогда не теряй бдительности, Чтец. Твои враги коварны. И могут прятаться там, где ты не ожидаешь. И особенно не верь тем, кто связан с этим твоим Ортхаксом. Возможно, я разузнаю что-нибудь об этом благодетеле. И вряд ли, конечно, но возможно сообщу тебе.
– Благодарю, фраю Шлюссель. Буду премного благодарен.
– Ой, всё, давай, иди, пока мы не подружились! – махнула и рукой, и словами женщина.
Препираться смысла не было. Без улыбки, но на лице оная отражалась пущенной мягкостью и каким-то облегчением, словно-то мир внутренний куда боле сбалансировался, Персиваль в последний раз кивнул. Открыл дверь, герой направился к стоящему на крыльце мотоциклу, кой будто и не заметил всего времени, что седой наёмник провёл в том доме.

Очень сложное задание [Z++].

Раннее утро постучалось в окна, зашторенные не до конца тяжёлыми гардинами. Пробивалось тонким и ярким лезвием света до кровати слишком комфортной в своей пошлой мягкости. Вынуждало в состоянии откровенно пьяном возлежавшего на оной наёмника сморщиться и смахнуть с сознания грузное полотно неспокойного забвения. С зелёным змием, как замечалось неоднократно, приходил беспокойный и утомительный, но хотя бы сон, что не был насыщен тревожных сновидений как стакан с водой, который и без того полным был, так в него ещё и каплями горку добавили. Ментальное состояние Персиваля за срок столь длительный оставляло желать явно лучшего, но благо, оставалось стабильным. Ливси успел нотациями плешь проесть, когда повествовал о пагубном влиянии алкоголя на Всадника апокалипсиса, но медицина, пока больной сам не желает лечиться, как и добровольно отправляться на длинный разговор с родственниками, остаётся бессильной. Лечение, как и откровенный разговор, требует активного участия и готовности к изменениям.
Хоть и сквозь осознание, что утро – пора новых начинаний и головной боли с похмелья, Монселе было попытался на другой бок перевернуться в нежелании входить в очередной отрезок времени бесконечного цикла смены тени и света. Но поддаться праздности и лености судьба просто не могла позволить этому не по годам седому человеку, когда окрашенная чёрной краской – весьма качественной, раз та не сползла за всё время пребывания в атмосфере солёного воздуха открытых вод – улитка подала признаки жизни. Оставалось мягкой загадкой, как данный хитроумный, с эволюционной точки зрения, прибор мог определять, кто, как и кому звонит – исходящий звонок, было бы логично предположить, принадлежит Ортхаксу. Но безучастное лицо не сформировалось на мимически активной ден-ден муши, и вместо того она приняла официальный вид Руво. И как живому устройству удаётся так парадировать вторую сторону – магия, не иначе. Хотя о чём это мы, в мире магии не существует. Хотелось бы верить.
– Персиваль, всё готово. Осталось нанести последние мазки, и картина может отправляться в галерею.
– Твою… – усталый голос и едва поддающийся контролю язык делали разговор задачкой не из простых – Хирст, какого хрена так рано?
– Рано? Дорогая ты моя гончая, смею с радостью тебе провозгласить, что время подходит к полудню. Так что давай, пакуй свою седину в нарядный костюм и двигай туфли к потенциальному штабу Чипчилинки. Ты знаешь, куда это.
– Ты сам говорил, что уже всё готово к твоему небольшому перевороту. Я тебе зачем?
– Рядом с тобой я выгляжу чуть более опасным и внушительным. Всё, кончай, жду тебя на месте, мне ещё нужно кое-что утрясти. Не задерживайся, не хочу, чтобы опоздание стало началом плодотворного сотрудничества Преступного подполья и Джанго Фета.
Связь неожиданно оборвалась, когда звонящий положил микрофон на той стороне переговоров. От подобного в голове седовласого уже зарождалась мысль, что в постоянной спешке люди из криминального мира слишком часто забывают о банальных манерах и вежливости.
Герой окинул взглядом свою одежду. Вчерашний день выдался настолько насыщенным, что сил переодеться перед сном попросту не осталось. Теперь же – при свете дня – последствия сей лени предстали во всей красе. Рубашка и брюки выглядели, скажем так, крайне непрезентабельно. Если честным быть, то они напоминали что-то, что давеча извлекли из кишки. И это было самым мягким определением, которое приходило в голову. Нацепил неюный логист наспех очки, с прикроватной тумбы взятые, на нос.

Стёкла были слегка мутноваты, а диоптрии, казалось, недурно было бы поменять под возросшее стрелковое мастерство, что непременно отражалось на остроте зрения и изменившемся восприятии в целом. Даром что особой необходимости в том не было, но без них герой чувствовал себя как без рук. Это был какой-то ритуал. Привычка, укоренившаяся настолько глубоко, что очки стали продолжением лица. Мир казался боле чётким, даже если на самом-то деле это было не так. С ними он чувствовал себя собой. Возле зеркала Персиваль оказался, да перевёл взгляд с лицевой доли на цельное отражение весьма не презентабельного человека.
– Да… Кого ты учить собрался? На себя бы посмотрел, – порицание шёпотом на выдохе сорвалось в обращении к самому себе.
Провёл рукой по лицу, Персиваль ощутил колкость щетины на щеках, усах и подбородке, да придирчиво вгляделся в отражение. Не то чтобы он был тщеславен, и не потому так часто поутру Всадника апокалипсиса можно застать стоящим немалое время перед зеркалом. В его деле важно знать, что ты представляешь собой для других. И в сей час на него смотрел уставший, но всё ещё угрожающий человек. Небрежная щетина скрывала, возможно, ту самую долю оставшейся молодости, которую многие и разглядеть-то не в состоянии. И как гласит одна из наичестнейших народных мудростей, глаза выдавали поболе всего – в них плескалась усталость, цинизм и холодная решимость.
– Совсем уже расслабился, на пьянь похож.
Глаз невольно задержался на бутылке, отражающейся в зерцале. Она была откупорена, и в воздухе всё ещё витал тонкий, но насыщенный аромат коньяка, словно он пытался удержаться в пространстве, не желал покидать заготовленную ловушку. А ведь когда-то запах, уподобленный этому, был тёплым и обволакивающим, напоминал о вечерах на Стимхолле, Ионии и прочих островах, когда время после тяжёлой работы останавливалось, а разговоры с новыми лицами становились глубже. Когда-то, можно и вовсе сказать, давно.
– Хотя будто я уже и стал самым настоящим алкашом. Радуйся, Крубер, где-то ты меня всё же победил.
Звонко хлопнул себя по щекам, да сопроводил то утробным рыком, дабы согнать последние следы похмельного флёра, Монселе отделил от собственного тела тонкую струйку газа – так её лучше видно, не толще шёлковой паутины, – с лица всю щетину срезая. Разгорячённым газом наёмник проходился по всей поверхности одежды, выпрямлял и разглаживал складки ткани, пока презентабельность внешнего вида не была достигнута. Хотя бы до минимальных пределов. Можно было, разумеется, приложить больше старания и прогреть газ предварительно, или вскипятить воды и использовать водяной пар. Но после пробуждения столь безрадостного то было выше моральных сил героя.
Так или иначе, отпускать всё на самотёк сейчас было бы несусветной глупостью. Ставить на откуп превратностям судьбы всё предприятие по внедрению на остров, и как следствие – портить собственную репутацию, а оное не входило в планы героя. Усталые глаза уцепились за увесистую шкатулку на лакированной поверхности трюмо. Сложно было сказать прямо так с ходу, сколько там спинтрий накопилось с самого того дня, когда Ортхакс вытащил свой главный инструмент с того света. Теперь же это было как напоминанием об омерзительном контракте, но и свидетельством о его постепенном исполнении. Хоть мнимый поводок и давил на шею, но он был абсолютно точно не вечным. Пока герой ещё кое-как свыкся с мыслью, что отступать от уговора не выйдет.

Но если этот садист безэмоциональный решит сам менять условия сделки – наёмник оторвёт его лицо со всем положенным для того усердием, где бы тот ни прятался от взгляда. Не зря же Персиваля прозвали Седой гончей. И если Ортхакс думает, что сможет держать наёмника в своих лапах и дальше – придётся его сильно так огорчить.
– Ну, теперь хоть на людях не стыдно показаться, – пробубнил наёмник собственному зеркалу, растрепавшиеся волосы поправляя.
Похмелье, во всей красе своей, никуда не делось. Но дело странное – избавляться от оного особо и не хотелось. В этой ноющей боли, в этой тупой пульсации было что-то успокаивающее. Она служила своеобразным якорем, напоминанием о прошлом, событиях, разговорах и, быть может, глупостях, которые были совершены. Боль может быть союзником. Служить грубым, но эффективным способом напоминать о реальности, о том, что ты всё ещё здесь. Жив. Чувствуешь. В мире, где так легко потеряться в рутине и бесчувствии, похмелье попросту пинок, возвращающий к осознанию собственного существования. А по интенсивности тот не шёл ни в какое сравнение с упадочными мыслями и уже перенесёнными травмами.
– Ну что же, Руво. Раз уж ты платишь спинтриями, я принесу тебе остров на блюдечке с голубой каёмочкой.
Отошёл от трюмо, Монселе ухватился за шиворот сброшенного на спинку кресла чёрного пальто с вышитыми на плечах шестернями, натягивая то на себя и поправляя на плечах. Оружие, в виде пояса с кобурой для револьвера, и двумя клинками на бедре, устроилось на положенном месте и создавало приятную тяжесть на поясе. От клинков избавляться герой не планировал. Хоть он уже и успел узнать, холодное оружие находилось на острове под запретом, но слишком угрожающий вид Ледяной скорби, Акта, Списка и Кредита остужал всех желающих зачитать права и обязанности каждого жителя и посетителя Джанго Фета. Хорошо, когда слухи и репутация слишком много говорят о тебе. Личность Седой гончей настораживала местных правоохранителей. Наёмник с репутацией человека, способного решить любую проблему, обычно не вызывал умиления у блюстителей порядка. Но пока явных угроз от наёмника не возникало, видимо, решение напросилось само собой, да было в их негласном кодексе правило,
« – не буди лихо, пока оно тихо».
Или ежели говорить проще,
« – не трогай гончую, пока она не рычит и никому глотки не грызёт».
И все понимали, что это не просто совет, а скорей жизненно важная рекомендация.

Здание промышленной гильдии выглядело не совсем как то, что может послужить тайной штаб-квартирой для представителя и наместника преступного барона. Но акция, по всей видимости, с покладистостью Руво, как работника портового склада – а таковой личиной была скрыта его натура до начала подготовки к внедрению, – имела временный характер. В обычных ситуациях он любил проводить акции с размахом и заметной помпой. Но Персивалю не платят, чтобы он забивал себе голову подобными вопросами. Да и появление всех значимых людей на острове в каком-нибудь злачном месте вызвало бы кратно больше вопросов, чем сбор в их собственной среде обитания. И не стоит сбрасывать со счетов, что Руво образом таким хотел продемонстрировать свою уверенность и длину рук, если кому-то взбредёт в голову противиться. Избыточно – пожалуй, что да. Но страховка в деле, уподобленном этому, лишней не бывает. А страх и опасения – куда как более удобный инструмент давления.

Уж точно боле надёжное орудие, чем всеобщая любовь и почтение. На последнее вообще не стоит полагаться. Примеров в истории была масса.
Двери услужливо раскрылись перед Монселе в демонстрации шумного, будто пчелиное гнездо, помещения. Клерки переносили документы из кабинета в кабинет, управленцы обсуждали и заключали договора, а счётные машины трещали работающими на пределе скорости механизмами, рассчитывая самое ценное, что мог предложить остров. Прибыль. И совсем скоро правитель – в частности – и официальная власть – в целом – смогут этого всего лишиться. Части уж точно. Вряд ли Чипчилинка уже на начальных позициях вмешательства станет так нагло навязывать свои условия. Скорее договорится на определённый процент с прибыли взамен за доступ к ресурсам Преступного подполья и стабильному рынку сбыта. Казалось бы, и овцы сыты и волки целы.
Следовал в той гулкой рабочей атмосфере к собственной цели, наёмник поднялся на третий этаж каменного здания, где располагались массивные двери – вынужденная мера в шумном здании, но и выглядели они вполне богато и качественно. Даже не касался створок, герой распахнул двери и прошёл в переговорный зал, где собрались люди разных возрастов. Кого-то наёмник знал лично, иных – видел впервые. Но демонстрация силы через Форальргерга и безвременно почившего Арнольда Ларгоста оказалась более чем достаточной, чтобы иные начали взвешивать свои риски и перспективы от сотрудничества с нелегальной сферой мировой реальности. В столь неспокойные времена конъюнктура может меняться очень быстро, и вчерашние преступники становятся правителями островов. Хоть бы и те же йонко, что подминают под свои пиратские руки новые острова, или революционеры, что активничают и «освобождают» земли с опасной скоростью. Кажется, у дозорных есть определённые сложности со стратегическим планированием и решением насущных проблем.
– А, Персиваль! Рад, что ты почтил нас своим присутствием. Мы как раз начинаем. Господа, кто не знаком, это Персиваль Монселе - мой хороший друг и…
– Мы знаем, кто это, Руво – Дерзко перебил незнакомый мужчина, что закуривал сигару и недобро глядел на наёмника – Седая гончая, чьё прибытие так удачно совпало с нервными тиками Августа и смертью Арнольда. Вовсе необязательно было тащить на наши переговоры своего палача.
– Пожалуйста, господин Хидж, не стоит так остро реагировать на моего доброго друга.
– Или нам, возможно, стоит задать пару вопросов дозорным? Или подождите, они же покрывают того преступника! Если таким образом вы решили угрожать нам, то могу огорчить, что это не…
– Может, ты заткнёшься, наконец? – встрял в разговор сам Всадник апокалипсиса, отвечая на грубость сходным образом – Или мне проверить качество работы местных стоматологов? Если кто-то ещё не понял, мне плевать и на господина Руво и на вас всех вместе взятых. Меня интересует только работа, за которую платят. И чтобы подписать сделку с Преступным подпольем от вас хватит и одной целой руки.
Глядел прямо в глаза господина Хиджа, Монселе мог видеть, как в его глазах плескалась буря, как внутри него идёт отчаянная борьба, где схватили подгрудки друг друга неприятие собственной уязвимости и небеспочвенные опасения за здравие в ближайшие часы, и что если не предпринять что-то, то они могут стать для него критическими. Благо, что идея – заткнуться и не кичиться – возобладала над душевными порывами. В удовлетворении таким эффектом Персиваль проследовал к свободному месту, по пути дружески похлопав пожилого Форальргерга по плечу.