Гранд Лайн. Гран Тесоро

В отличие от многих иных мест, Тесоро оказался бы ловушкой совести для такой, как она, ибо использовать всю силу из той, что доступна — допустить гибель многих, тех, кто никоим разом не связан с ее историей и, тем более, ее будущим. Разрушив палубу-другую одним взмахом хвоста, она могла уничтожить сотни людей.
За таким размышлением стоявшая на мосту над своеобразным декоративным каналом, по которому неторопливо ползли такие же золотые, как и все вокруг, гондолы, Асперо вдруг обратила внимание на движение сбоку. Два ребенка, мальчик и девочка, по виду явные брат и сестра, абсолютно растерянно оглядывались по сторонам и хватались взглядом почти за каждого взрослого, что проходил мимо.
Потерялись. Можно подождать еще чуть-чуть, но все быстро стало очевидным.
«Сюда бы Санни… Она точно умеет находить общий язык с детьми. Думаю, смогла бы вызнать все, чтобы отыскать их родителей.»
Асперо намеревалась отправиться на встречу, которая значилась у одного из ресторанов чуть ближе к рассвету, но вместо этого замерла, глядя на них. Времени еще достаточно. Несколько часов так точно — женщина вышла сильно загодя, чтобы проверить место встречи на предмет ловушки и прослушки.
«Ну же, ваши родители должны быть где-то рядом, вот-вот вернутся».
По виду человеческим — а об этом женщине явственно доложили и их движения, и манера держаться, и учуянный с подветренной стороны запах — детям было чуть больше восьми и чуть меньше пяти лет. Девочка судорожно цеплялась за руку старшего брата, страх в ее глазах перерастал стремительно в глубочайший ужас, ощущение невозможности обратить ошибку вспять. На лице ее брата читалась та самая решимость, которой обладают старшие, что воспитаны в благой и любящей среде. Быть может, не богатой — одежда по виду была опрятна, но не блистала изыском — но любящей, спокойной. Вряд ли они выросли здесь, ибо тогда в таком возрасте вряд ли им большого труда стоило бы найти дорогу домой.
Выждав еще по ощущениям минут пять и наблюдая за тем, как старший пытается выспросить о родителях у случайных прохожих, Асперо вздохнула. Она надеялась, что обойдется без ее вмешательства, словно желая оставить себе последний шанс на побег, она провела ладонью по макушке, проверяя, что над ней более не высится белоснежных пушистых ушей. По виду человек человеком, она миновала два ряда прохожих, следовавших на какое-то шумное празднество, и подошла.
Не торопясь что-либо говорить, женщина встала напротив детей, на вытянутую руку.
= Извините… - чуть смутившись своей невнимательности, мальчишка аж отпрянул назад, привыкнув, что на них не обращают внимание, а то и пытаются отпихнуть, памятуя о назойливых продавцах. Он инстинктивно спрятал сестру за спину, но лицо его все еще оставалось открыто и полно надежды на помощь. — Вы не видели мужчину и женщину в простой серо-коричневой одежде, ростом чуть выше вас и со светлыми волосами? У мужчины был цветок в петлице...
= И у женщины еще такая… сумочка была, фиолетовая...
Тяжелое, невыносимо душное предчувствие коснулось разума, но Асперо отбросила его. Раз уж подошла, то стоит довести дело до конца. Только вот как помочь?
- Нет, я их не видела, но мы можем попробовать поискать вместе. Или найти того, кто поищет их с вами. — Женщина все думала, отчего же решила не показывать им свою суть. Первой мыслью сталось самое очевидное: не хотела, чтобы вспомнили в ней наградную листовку, не хотела, чтобы, испугавшись, убежали прочь.
Она тихо вдохнула воздух, приглядываясь к их запахам. За несколько часов можно перевернуть половину Тесоро, но ей это без надобности, тем более, что их наверняка ищут.
Девочка просияла в ответ на ее слова, а мальчик, что с удовлетворением отметила про себя Асперо, отнесся в меру скептично. Нахмурившись, словно взвешивал, какие меры в случае чего сможет предпринять, он кивнул.
- Вы потерялись здесь?
= Да, мы шли вместе. А потом они вдруг пропали, как будто и не было их рядом…
- Покажите, где видели их последний раз.

Поколебавшись несколько секунд, парнишка крепче сжал руку сестры и направился в сторону поворота на пересекающую улицу. Людный бульвар, в котором проще затеряться, чем в любом самом темном проулке. Возле одного из деревьев Асперо остановилась, сделав жест рукой, она вгляделась в мимо идущих, но никого похожего не нашла, хотя запах здесь действительно попался. Внешне по ней сложно было заключить, что красноволосая искала людей нюхом, выглядело это так, словно она действительно пытается найти их только по описанным детьми приметам.
- А куда вы направлялись всей семьей?
= К причалам. Родители надеялись купить билет подешевле, или же обменять на вещи… Лишь бы уплыть отсюда.
Асперо вновь взглянула по головам. Воздух наполнился похожим запахом, нить вела ее дальше по бульвару. Чтобы не потерять детей из виду, она протянула мальчику руку.
Вновь поколебавшись, он принял ее, все же с плохо скрываемыми доверием и надеждой заглянув в ее лицо. Предчувствие вновь стиснуло сердце.
«Что-то будет. Но что? Почему? Я так точно опоздаю на встречу, но, раз уж взялась...»
Никого из местных полицаев шичибукай не обнаружила, а нитка следа вела ее и вела. Дабы не вселить чрезмерную надежду и не давать обещания, красноволосая просто молча направилась дальше, мягко сжимая в ладони мелкую руку. Спустя пару минут, набравшись смелости, девочка отпустила брата и взяла ее за другую руку — так ощущалось надежнее и самой женщине, и ее невольным спутникам.
Вдруг запах исчез.
Растворился в улице, словно его никогда и не было, остался лишь тот, что принадлежал самим детям — как велит природа, куда менее явный и без особых деталей.
Асперо встала, как вкопанная, заозиралась, а затем поглядела сверху вниз на детей. В глазах девочки, слишком по-взрослому все понимающих серых глазенках, плескались озера. Она словно и сама почувствовала ту странную пустоту. Мальчишка же упрямо тянул ее вперед.
= Надо поискать у причалов. Мы же шли туда, значит, там они и будут нас ждать, если потеряют!
«Здраво, мыслить в критических ситуациях он умеет.» - отметила про себя врачевательница. Сама же при том отпустила детскую ладонь и скрестила руки на груди. Припоминая устройство Гран Тесоро и указатели, она мысленно попрощалась со всеми приличиями.
Но раз уж начала…
Они добрались до искомого через полчаса. И никто, ни докеры, ни все те, кто ждал отъезда с корабля, не вспоминали описанных детьми людей. Лишь один как-то сумрачно заколебался, заставив Асперо чуть вдумчивее вдохнуть прохладный предрассветный воздух. Тесоро не спал вообще никогда, он шумел и гремел сутки напролет, утомляя до дрожи одним своим несмолкаемым блеском, от огней начинало укачивать в разы больше, чем от истой морской качки.
Тонкая нитка на секунду блеснула перед самым кончиком носа и тут же исчезла, будто на самом деле то смешались совсем другие людские запахи.
Дети явно устали от страха и пройденного ими пути. Мальчишка то и дело оглядывался, потом жался к сестре, а позже прятался за юбкой Джарвис, весь мир казался ему огромным и опасным, впервые настолько опасным, насколько описывали родители.
Не придумав ничего лучше, женщина купила им по булочке и усадила рядом с собой на скамью. На встречу она уже опаздывала в любом случае, а ужасающее сочувствие вдруг напрочь завладело ею, пропитало насквозь. Внезапно для себя она вспомнила это всепоглощающее чувство потери, коварное соседством с детской беззаветной надеждой. И чем сладостнее воспоминания о теплых днях, о том, что совсем рядом, лишь протяни в прошлое руку — тем больше ужасает пустота, тем глубже проникает отчаяние, тем более пустым оказывается взгляд на радостные праздничные огни.
Но ведь они — люди. Наверняка их не ждет та участь, что коснулась ее саму, наверняка их родители найдутся. Просто что-то здесь ощутимо не так.
= Ах, вот вы где! Алань, Гийом, я повсюду вас ищу!
Асперо подняла глаза синхронно с детьми. Почувствовав, как те прижались к ее боку, женщина напряглась: дети не знали говорившую. Да и правда, она с ними абсолютно никак не вязалась…

Перед ними, все еще сидевшими на скамье, высилась женщина по виду ростом метра этак в два с гаком, тонкая во всех местах, ее лицо, пропитанное увлажняющими ароматными кремами и эссенциями, казалось почти фарфоровым и с трудом позволяло определить возраст. В ней все кричало о невозможной стадии аристократичности: изысканное платье темно-фиалкового цвета с голубым ажурным узором тончайшей работы, что стелилось за ней, как у королевы всех женщин, но при том элегантно открывало досужему взгляду правую ногу аккурат до середины бедра, грива светло-платиновых волос, облаком пышных кудрей распростертая над ее плечами, вырез, что покажет самое нужное и в том числе лежащее на чувственной не слишком крупной груди платиновое ожерелье, но в то же время скроет все лишнее, оставив простор для фантазии. Изгиб тонкой шеи невольно заставлял думать о титановом каркасе, точеное лицо и фигура, даже чуть миндалевидный разрез глаз — все это заставляло задаться вопросом о существовании некоего скульптора всему живому.
Но и кое-что иное не укрылось от бдительного взора врачевательницы. У платья был один рукав, до самой кисти, сделанный явно в дополнение, он скрывал под собой шрам, начало которого Асперо обнаружила за краем ткани у ключицы. Такие крупные шрамы часто оставляли за собой ожоги. Должно быть, под платьем большая часть ее тела — неровные бугры и полосы келоидоных рубцов, вечная мука и назойливый ужас.
Голос женщины — ласковый, проникновенный, полный искреннего волнения, тут же отпечатался в памяти, словно она принудительно велела его записать. Подозрительно.
- Кто вы? — обнаружив оцепенение у усталых чад, Асперо нахмуренно изучила женщину и поспешила прибавить. — Вряд ли ведь матушка или тетушка.
= Меня зовут Бализет, я — подруга их матери. Она с мужем сейчас находится в моих покоях и умоляла меня найти детей и привести к ней. — А вы?
- Меня зовут Алас. Я нашла этих детей и твердо намерена отпустить их, лишь убедившись, что все в порядке.
= Тогда вам стоит отправиться с нами, что же. — Она с очевидной готовностью и спокойствием развела руками. Не колеблясь ни на миг, быть может все и есть так, как она описала? = Она хотела бы успеть встретиться с детьми до начала представления в нашем домовом театре, а то позже это станет затруднительно еще на пару часов.
Асперо коротко взглянула на детей. Они схватили ее руку вдвоем и потянули.
= Пойдемте! Мы должны поспешить, мы должны успеть!
Предчувствие беды стало почти невыносимым. Песец в глубинах разума вскинул голову и беззвучно взвыл. Где-то здесь, где-то здесь….
Заметив ее неспешность, Бализет вдруг придвинулась к Асперо на ширину пешего эротического, в которое шичибукаю отчего-то хотелось ее отправить, и в свободной от детей руке красноволосой оказалось нечто, похожее на еще один театральный билет. На нем серебрились травленые буквы и узоры, складываясь в подобие театральной афиши предстоящего события.
И нарисована была виселица, на которой легко угадывались трое: девушка с восточным мечом и механической рукой, бритоголовый мужчина в татуировках и седовласая женщина с видом поверженной королевы.
= Нам следует поторопиться, если вы хотите застать представление.
Джарвис подняла взгляд. Сведенные красноватые брови, заострившиеся скулы, краткий миг движения желваков у угла челюсти, а в тени, набежавшей на глаза, бегущая неоновая строка «ты увидишь свои потроха раньше, чем хотела бы… и плевать, что такое желание у тебя вообще никогда не возникало».
Иными словами, проницательная Бализет ощутила в полной мере, куда и каким образом ей следовало пойти с такими предложениями, но лишь слаще улыбнулась, ведь сообщение было получено и понято абсолютно правильно.
Однако, отчего-то все же пробежался по невыносимо тонкой шее табун мурашек размером с таракана тропических островов, да и как-то в районе крестца вдруг стало неуютно, словно ее уже успели огреть металлической палкой по всему самому дорогому.

Дабы прогнать это мерзкое чувство, Бализет с напускной лаской коснулась плеч детей и заспешила вперед, периодически краем взгляда убеждаясь, что за ней следовали.
Дорога, на счастье, оказалась короткой, но неожиданной. Асперо полагала, что вести будут закоулками или еще каким смрадом, а все ее мысли занимала участь подопечных, которых каким-то образом сумели взять в плен. Теперь над ней дамокловым мечом нависала вероятность их погибели, к тому же женщина не знала, все ли в порядке с Санни и Азиром. Да, они должны сейчас почивать или просто отдыхать в отеле, но вдруг там вскрылся обман и им уже не так трепетно рады, а то и вовсе сдали?
«Нет, их нарисовали бы в первую очередь, уж слишком очевидно они со мной связаны, если за мной наблюдали. Либо их не смогли схватить по какой-то причине, либо взялся за меня тот, кто не в курсе о моем единении с Фениксом на полной основе.»
Перед ней вскоре оказался высокий дом, обшитый разноцветными панелями для афиш. Входную арку нарядно уродовали совсем неуместные колонны, а вход на крыльцо выглядел утопшим в плоскость улицы.
На крыльце стоял мужчина. Словно в противовес Бализет, коей он по какому-то явственному чутью приходился супругом, он был ниже, крепче телом, словно она сталась лебедью, а он — кряжистым медоедом. Квадратное лицо, ухоженная борода и усы стрелочками, черные волосы фейдом с благородной проседью по вискам, проницательные серые глаза… Он просто смотрел на них, а красноволосая ощутила накатившую злобу, столь ярко вдруг вспомнился ей совсем другой человек, красногривый, бравирующий, тот, кто с легкой руки разрушил почти всю ее надежду, не стесняясь при этом и улыбнуться безобидно, и сладотравно распеться.
= Дети, нам сюда. А госпоже Асперо стоит переговорить с моим супругом.
Тот как раз аккуратно подхватил женщину под локоть, настаивая, пусть и весьма обходительно, на разделении. Со стороны, человеку, который не в курсе о пленниках и угрозе смертью, жест стался глубоко и надолго вежливым. Но Песец же с трудом удержалась от резкого рывка… пока не услышала из уст Бализет свое имя, пока не почувствовала тонкое кольцо, сомкнувшееся на руке и слабость, протянувшуюся через все тело, тянущую теперь позвоночник вниз. Осторожность больше не имела смысла, все решили за нее, насколько это только возможно — и вряд ли здесь хотели просто плотно поговорить, как могло показаться по первой.
Детей спасти? Спасти своих подопечных? Спасти всех? Или только себя?
Красноволосая ощутила наконец, что за чувство даровал ей трехглавый уж на подработке, только почему-то именно в тот момент, когда чешуйчатую передницу заставили окончательно утратить голос.
Но зато это не лишало голоса саму Джарвис.
- Стоять. — женщина резко сама встала на месте и, вдруг откинув детей себе за спину, отмахнулась от тянущейся к ним Бализет. Что куда интереснее, ее супруг получил удар ногой в живот и тоже мог, возможно, покрасоваться парой лишних дырок в пузе. Теперь над головой врачевательницы все же красовались остроконечные песцовые уши, а Бализет высоко взвизгнула, прикрывая ладонью располосованную руку.
= Дикарка, мерзость!
Дети испугались больше всего. Они смотрели на Асперо так, словно она и являлась их главным врагом, ведь ее облик мгновенно изменился, белый хвост вился то вверх, то вниз, губы ее истончились в зверином оскале, а с когтей капала человеческая кровь. В их глазах она оказалась обманом во плоти и надежда встретить родителей вдруг обагрилась этой самой кровью. Мальчик вскрикнул, прося о помощи, а девочка надсадно зарыдала, тут же переходя в свистяще-шипящую истерику, очевидно имея некие проблемы с дыханием. Рука нырнула привычно в сумку, но дети тут же отпрянули чуть дальше.
Бализет размыслила еще мгновение и изобразила рыдание, сменив на оное гнев, который уже успел исказить ее почти идеальные черты, вытаскивая наружу натянутой кожей часть того самого шрама.

Вся улица наполнилась какофонией, а из дверей театра, коим и являлось здание, вдруг выскочили несколько людей в шутовских нарядах и масках, они накинули на Асперо и детей сеть, явно заготовленную заранее. Кто-то, проходивший мимо, побежал кого-то звать, чтобы разобраться.
«Сцена. Это все сцена.»
Она не могла развернуться достаточно, чтобы разрезать когтями сеть — не просто так детей паковали вместе с ней. Она не могла отгрызть Бализет голову, вот уж что вызывало самое ощутимое сожаление. Но кто действительно приковывал к себе взор, так это мужчина. Он заставлял Асперо продумывать все, что могло их ждать, в то время как позади девочка отчаянно пыталась не задохнуться. Уже в стянутой сети, которая сделала ей только хуже, женщина умудрилась наконец дорыться рукой до сумки и, ухватив ребенка прямо через плетение, да прижав ту к себе вместе с сеткой, вставила дитю в разверстую пасть небольшой одноразовый флакон. Сжала. Распыленный им порошок сработал быстро, приступ прекратился, но Бализет словно на то и рассчитывала — в этот момент откуда-то с ее стороны Асперо получила несколько ударов чем-то очень тяжелым по голове. Понадобилось минимум четыре, так что она еще слышала какое-то время детские вопли, от которых становилось только дурнее.
Уже не слишком-то умудряясь хватать за хвост ускользающее сознание, Асперо все же прохрипела, пытаясь отыскать глазами похудевшее и заплаканное лицо мальчишки:
- Ваших родителей больше нет на корабле. Эти двое… прогнали или убили… Бегите, если сможете.
Не просто так ее паковали с детьми. Не просто так запах исчез, как и не было никогда. Они все знали. Все, чтобы ловушка схлопнулась почти идеально.

Цена правды.
Порой ее сложно предугадать. Порой совесть трезвонит в колокола и требует правду предоставить во что бы то ни стало, выкатить, как яйца на стол на пасху, а потом гори оно все синим пламенем. Но из такого редко что хорошее выходит, да и зачастую надежда все же совсем на иное, что правда и решит все, как надо, поставит все точки над и, всех примирит и поставит на место. Попытки делить мир на черное и белое чужды тем, кто не ступал на праведные тропы, но иногда только правда кажется достаточно острым оружием.
Увы, нередко правда и правда куда бесцельнее лжи.
Открыв глаза, Джарвис ощутила, как горячие слезы брызнули из глаз. Зубы сжались с такой силой, что боль сковала все лицо, а из горла просился вопль, тут же превратившийся в безмолвный сиплый крик, перерезавший воздух.
«Нет...»
«Нет, нет-нет-нет!»
Боль. Такая боль, которую не причинить физически — сочувствие так усиливало ее, одно только представление того, сколько чудовищным прожито страдание другого существа, беззащитного и слабого, но куда более чистого, куда более чуткого и живого, чем закаленная временем и боями она сама, одно только понимание всей этой боли ужасало до глубины души, до желания обратить время вспять, не дать, защитить лучше, чем попыталась. От явления физического воплощения этой мысли Тесоро защищал только тонкий, но душный браслет, не дающий Асперо переступить черту. Горыныч спал. Но не спала она. А перед ней...
Два тела, переплетенные мукой.
Джарвис не могла даже осознать, где находится. Полумрак, отблеск тусклого фонаря на металле, звон цепей при движении рук. Такие тяжелые, что и зверолюду оказалось тяжело их волочь, но женщина не чувствовала этого. Пальцы скрючились, а руки тряслись. Света мало, чтобы видеть все, но достаточно, чтобы видеть их. Изломанные, но теперь «заботливо» сложенные, согнутые, приукрашенные. Кто-то очень постарался оставить следы, что с легкостью можно выдать за ее когти. Вот только оставили их ножом и наживую.
Разум повторял их имена. Алань. Гийом. Гийом. Алань. Она ни разу не успела назвать их вслух. И уже, конечно, не успеет — по крайней мере так, чтобы они тоже это слышали.
«Как куклы… как куклы… За то, что знали...»

Вдруг тьму вспорол еще более ужасный звук: булькающее сипение, резкое и острое, лишенное толики разумности, последняя тлеющая искра. Асперо на коленях, подволакивая с грохотом цепи, подползла к телу девочки и нежно подхватила его трясущимися ладонями. Глаза ребенка еще оставались предсмертно яркими, но она уже почти не дышала, да и чем, когда в тоненькой детской груди сталось несколько ножевых ударов, а руки и ноги были выворочены под неестественными углами. Она испытала невозможное страдание перед тем, как потерять возможность чувствовать боль, и теперь догорала, трогательно выложенная в руки своего уже мертвого брата, сидевшего на полу ровно напротив Джарвис. У него не хватало глаза, на теле красовались длинные порезы, а руки и ноги словно пытались выдрать, но теперь они все еще лежали на сестре, словно он пытался ее обнять.
Натянув цепи до упора, красноволосая прижала детей к груди, так крепко, как только могла. И когти ее, пропоров глубже одно из ранений, прервали еще один сиплый вздох Алани. Наверняка она уже не слышала, как у ее уха бледные губы Песца отомкнулись и шепнули нежно, но с болезненным надрывом:
- Встретимся за порогом, когда наступит наша последняя ночь.
Дурнота подкатила также внезапно, как и исчезла. Что-то перевернулось в глубине, в самом разуме, тишина перестала чувствоваться так, как прежде, но только на миг, словно бы и света на мгновение стало куда больше. Желание уничтожить, низвести в атомы, а потом и их каким-то несусветным образом заставив исчезнуть, стало таким всеобъемлющим, что искусно спрятавшаяся супротивница оказалась ощутима даже явнее, чем ее почти отсутствующий запах.
Бализет наблюдала.
Асперо рывком вскинула голову в ее сторону, в тень, которая тут же ожила и приблизилась к прутьям. От нее еще исходил тонкий запах масла перца и особой мяты. То, что заставило ее на миг отбросить трезвость там, у входа — как же расчетливо. Они давно знали, что Асперо — зверолюд, давно знали, как с ней обойтись. Ждали не абы кого, именно ее.
Голос Бализет зазвучал так же неожиданно, как в теплой летней ночи грохочет одиночный выстрел.
= Кто они тебе, эти дети? Никто. И все же… что за зверь мог сотворить такое, что за ужасный зверь, белое чудовище, что извратило саму людскую природу, что словно бы пыталось понять человеческие чувства, но не смогло и подмяло их под себя, истерзало, затем неумело восстановило по памяти…
В сумраке ее голос звучал умело поставленной драмой, та, которой сцена нахрен не далась, чтобы сделать из любой истории представление. Но вот сейчас… Когда Асперо молча подняла лицо и уставилась на женщину, будто та уже пала перед ней ниц и просила пощады, а не вещала с довольной мордой очередную свежесочиненную легенду для тех, кому «посчастливилось» увидеть зверолюда впервые… Вот тогда Бализет действительно ощутила страх, о котором уже успела слегка позабыть.
Ее пробрало до дрожи, видев прежнее, видев этот крик и ее дрожь, она ожидала от пиратки совсем иное, какого-то рывка или громких слов, но не этой тишины. Вдруг сцена слишком затянулась, а паузу можно было есть из воздуха если не ложкой, то прям половником.
= Что молчишь, уродина?! Тебе рассказывать, как ты изуверствовала, пока мы пытались разобраться, убрать тебя от детей! Это ведь ты натворила, слышишь?!
Тишина снова чуть затянулась, но все же прервалась, когда та уже набрала воздух, чтобы выпалить что-то еще. Асперо переборола приступ тошноты, цветные пятна расплескались перед взглядом, а смертельная усталость и изможденность от браслета из камня моря только усугубляла душевную морось, но женщина пересилила все разом. Впервые за долгое время ее разум был чист, ее ярость принадлежала только ей, и оказалась она настолько чистой и глубокой, что голос Песца почти звенел.
- Где. Мои. Люди?
Бализет опешила. Они ошиблись? Ей что, настолько все равно на этих детей? Где оправдания? Где отрицания? Она же заготовила целый рассказ о том, что Асперо обезумела и потому ничего не помнит? И что теперь говорить?

Все спасет помпезность, как это было всегда, надо лишь добротно сыграть свою роль, импровизация — тоже часть театрального искусства.
= Они будут казнены в театре за твои грехи, за твое изуверство этой ночью, если ты откажешься говорить.
- И что ты хотела знать?
Каждое слово, отчеканенное Джарвис, пахло металлом, каждое заканчивалось щелчком клыков, которого не было, но которое дорисовывало богатое воображение.
= На твоем корабле бывал Морфей. В его книге найдено твое имя. Либо ты в сговоре с ним, либо в иных отношениях, так или иначе, мне необходимо знать, где он и как его добыть. — она вдруг посерьезнела, нахмурилась, но споткнулась о взгляд врачевательницы в очередной раз. Ее же глаза скользнули по телам детей и красноволосая уловила в губах актрисы легкую дрожь.
«Это была не она. Это сделал он. И не впервые. Она уже видела такое и не раз. Значит, так происходит, если… что, гхырова падь, должно произойти, чтобы сделать с детьми такое?! И какой гадиной надо стать, чтобы даже пытаться для себя это как-то оправдать?!»
Шерсть на загривке вздымалась с вдохом и лишь едва оседала с выдохом.
- Дай мне увидеть моих людей и я все расскажу.
***
Такие дни неизменно оставляют в душе пустоту. И кто-то пытается чем-то ее закрыть, кто-то супротив — от всякого отрекается, затворив для себя дверь к подобным моментам. Как ему кажется. Но жизнь ведь очень любит кидаться именно тем, о чем ты ей упоминал, что больше всего боишься.
Асперо шла по коридору, полному старых афиш и драных обоев. Мимо пробегали дети, смеясь, играясь, совсем маленькие и совсем большие, в их мире все еще жила только радость и веселье, разнузданные, мимолетные, но незабываемые дни. У них была семья — да, не та, в которой они родились, но что поделать, если их родители взяли и бросили родную кровь на чужом берегу? — у них было тепло, вкусная еда, дом, они были друг у друга, а за это требовалась очень малая плата.
Следить, искать, выполнять небольшие задания, иногда воровать. И совсем иногда — убивать, но только чтобы защитить их дом от тех, кто проповедовал ложь. Асперо явно была из таких: пиратка, прикидывалась человеком, убила тех детей. Пробегая мимо нее, дети издавали вопль, овтешивали пинок или даже плевок, а пару раз ей ставили подножку и чем-то обсыпали. Совсем маленькие пугались, делая большие глаза, кто-то хныкал. Из разных комнат звучала созданная ими музыка из голосов и инструментов. В силу неумения в основном нестройная, перезвученная, а дурман наполнял эти звуки сюрреалистичностью бесовской пляски, по краям зрения все еще темнело, но скоро… скоро. Она узнала этот состав. Она знала, как быстро настанет свобода.
Красноволосая шичибукай смотрела вперед, с трудом заставляя себя следовать за Бализет и подволакивая тяжелую цепь.
В разуме отпечаталась совсем иная картина. Дурман сжимал горло, Асперо заметила, что ее старательно обкололи, лишь когда Бализет почти вытащила ее за шкирку из клетки. Силы в этой женщине, не смотря на потрясающую утонченность, оказалось вдосталь, стоит признать… Теперь, глядя ей в спину, красноволосая размышляла, сколько осталось времени и как быстро обо всем узнает ее супруг.
Он должен явиться.
= Графиня Полдень! Графиня Полдень! Вы же устроите представление?
= Конечно, мой сладкий… - Песец ощутила дурноту, когда женщина перед ней остановилась и погладила спросившего мальчика по голове. Ласково. Нежно. Взаправду.
«Почему?»
Дурман плескался за ушами, а Бализет — или, вернее, графиня Полдень, ведь и правда на «имя» свое она не реагировала прежде почти никак — вела ее, что-то вдохновенно рассказывая. Сосредоточиться на этом получилось не сразу, но весьма своевременно.

= Мое истое имя никому знать не дозволено, с давних пор зовут меня Графиней Полдень, а супруга моего — Графом Полночь. Все дети, оказавшиеся без надобности своим родителям-лжецам на Гран Тесоро оказываются под нашим заботливым крылом… Детей должно спасти от нищеты, от лишних забот их бездарных родителей, не способных обрести богатство хотя бы ради дорогого чада, ведь они обманули их еще тогда, когда дети только родились, пообещав их рождением хорошую жизнь, которую те никогда не увидят.
Она говорила что-то еще, но Асперо не могла слушать. Руки невольно дернулись в стороны, преодолевая чудовищную накатывающую слабость, но тонкий браслет от сжатия когтей спасали широченные кандалы и цепь, толщиной годная под якорную для небольшого судна.
«Приятно, конечно, получить такую весомую оценку собственных сил, но чтоб тебя волки драли, какая ж ты разговорчивая тварь, а...»
Нужно было почувствовать этот миг. Тот самый, когда она действительно перестанет бдительно наблюдать за пленницей краем глаза. Или тот, когда решит, что маску бездеятельности пора бы и снять.
Но вот они вошли в широкую комнату, в коей без труда опознавалась гримерка. Хорошо освещенная, по стенам развешены крепежи с мириадами блестящих костюмов, много зеркал, на нескольких столах разбросаны краски, кисти, а по центру — два крюка для крепления цепей. И на невысоком постаменте тяжелый палаш нечеловеческих размеров, закрепленный на механизме с пружиной. Чтобы… отсекать конечности? Чтобы с этим в любой момент могла справиться Графиня, просто натянув рычагом цепь и нажав на ручку. Даже ее веса хватит, и правда.
Оставался один вопрос - «каким гхыром здесь вообще чертов Морфей?»
Говорить Полдени сразу, что они немало так промахнулись и отловили не того, не того ради разыграли весь этот спектакль, уже как-то не хотелось. Джарвис вдруг поймала себя на том, что хищно облизывает губы, пока Полдень, продолжая нести какую-то чушь себе пол нос, закрепляет ее цепь на крюке. Усилием графиня попыталась заставить пиратку рухнуть на колени, но все же пришлось закрепить цепи и вдарить ей промеж лопаток железной трубой.
Асперо осталась стоять. Второй — по животу - и третий — в солнечное сплетение - удары не возымели должного эффекта, а актриса явно теряла терпение и начала слегка трястись от накатывающей ярости. Одно радовало Полдень: детям запрещено было заходить в гримерку без разрешения и никто из них не услышал бы ее истерику. Чуть подумав, Полдень подняла дополнительный крепеж и обвила цепь поперек ребер красноволосой. Одурманенная, она и не сопротивлялась толком, а такая несгибаемость оказалась списана на побочные эффекты вещества.
«Палаш должен ударить с достаточной силой из-за пружины. Но я должна… я должна почти угадать этот момент, когда она решит нажать. И могу лишиться руки. Велика ли беда? Все трое этого стоят до последней капли крови. Даже если они уже мертвы, что вполне возможно.»
= Так, а теперь… Рассказывай, что за дело у тебя было с Морфеем?
- А родители Алань и Гийома приняли плату или нет? Расскажи, как дело было. — Асперо ласково улыбнулась, пародируя тон Графини. Цепи давили женщину к полу, руки при этом растянув в разные стороны, но она все еще стояла перед графиней, теперь только вот вздернув подбородок и глядя ясно и чисто.
Полдень отшатнулась. Она смотрела в глаза Асперо с ужасом и благоговением, потому что прежде не припомнила кого-то, кому бы удалось так быстро справиться с дурманом.
Но взгляд красноволосой тут же слегка поблек и лицо ее опустилось бессильно, спрятавшись за клочкастыми алыми прядями. Полдень выдохнула, пусть и совсем неслышно, то сталось наваждение или просто ее страх перед нечеловеческим существом сыграл свою роль.
Найдя наконец еще один крепеж и рычаг, Графиня резко дернула руку Асперо вниз, к палашу. Проведя под лезвием, она закрепила звено о крюк.
= Не приняли. Хотя мы были справедливы и предложили много. Но они были слишком эгоистичны, чтобы по своей воле дать детям шанс на лучшую жизнь, чем с ними. А потом ты! Это все ты!

Графиня не задумывалась о том, зачем отвечает. Она словно бы пыталась себя оправдать, ведь это они так поступили, это из-за их промедления все так произошло, а вот если бы согласились… Если бы согласилась и Асперо... Перед ее взором тоже все еще всплывали изувеченные тела, но куда чаще — крик из комнаты ее супруга, тонкий, нечеловеческий, крик котенка, которому дети наживую ломают хребет, потому что потом он «забавно» ползает, подволакивая лапки и плача.
Трагедия исказила ее мужа до неузнаваемости, поначалу он продолжал быть тем, кого она знала, но с каждым годом его печаль находила все более ужасающие способы исхода.
«Алань и Гийом просто «удачно» подвернулись. Попались мне на глаза. Один из них забрал моих людей, чтобы потом дать мне пригласительный и допросить. Второй же наткнулся на меня, когда занимался вопросами детей. И когда я не согласилась идти, не смотря на заложников, все стало так… как стало.»
Асперо зажмурилась, стиснула зубы так, что в висках заскрипело до боли. Ярость нельзя выпустить преждевременно, цена этому окажется слишком высокой.
Угадать? Нужно почти услышать.
- И зачем вам Морфей? Причем… - женщина тяжко охнула, когда Графиня, не сдержавшись, вдарила ей под дых и дернула цепь под лезвие. - Причем тут дети и весь этот театр?
Полдень потянулась к рычагу. Ей ведь нужно было добыть информацию из нее, а обычно этим занимался Граф, сейчас же он слишком много времени и сил потратил на пленников. Которых теперь и Джарвис то не покажешь. Полчаса назад приходил старший сын и известил, что Полночь был ранен и сейчас отлеживается в медблоке, но ничего серьезного. Тогда волнение охватило ее, но позже его стерло в небытие, ибо она еще раз увидела, что он сделал с малышами…
- Услышь меня. Ты такое же чудовище, как и он. Ты пытаешься его оправдать. Ты пытаешься сделать вид, что веришь, будто он ничего не сделает с теми детьми, которые уже «ваши». Но с чего все началось?
Правда… Она бывает совсем разной, но правдой быть не перестает. Но по взгляду Графини становилось ясно, что Асперо не просто угадала или додумалась, а станцевала самую настоящую тарантеллу с вальсом вперемешку на тех самых глубинных мыслях, которые противница не в состоянии задушить до конца, не смотря на тяготы времени и старательность в закрывании глаз. Но именно то, что перед ней снова открылась правда, а не абы что, взбесило Графиню так, что она немедля отвесила Ас звенящую пощечину. Затем, набрав воздуха, дабы слезы не смели брызнуть из глаз, она выкрикнула:
= Не смей! Не смей пытаться очернить все это, смей прикасаться к моей семье, мерзкий выродок!
Еще одна пощечина. Еще одна. Затем удар, кажется, коленкой в живот, или чем-то таким же, как коленка — Асперо не успела увидеть, невольно зажмурившись. Не дернуться лишний раз. Не сказать лишнее. Не дать волю чувствам, лишь холодно, с одной только слабой усмешкой на разодранных губах шипеть в ответ:
- Он убьет всех детей, а ты будешь мило ему улыбаться… И хоронить их изломанные, истерзанные тела, одно за другим, остальным рассказывая, что за ними вернулись родители…
Голос Песца надломился. Казалось бы, она видела столько всякой дряни, столько теряла, но почему-то именно такое надругательство над теми, кого она едва знала, ранило красноволосую в самое сердце. Она не могла себе позволить оступиться. Концентрация, которую она тщательно собирала, чтобы не дать себе пропустить момент, доходила до такого предела, что дурман выветрился окончательно и бесповоротно.
= Я уничтожу тебя!
А вот и апогей. Даже можно сказать — апофеоз. Вся изысканность и надменность окончательно слетели с Графини, ее волосы растрепались, ее лицо исказила гримаса ненависти, а шрам стало легко видно из-под опустившейся с плеча ткани платья. Ожоговый.
Графиня Полдень схватилась за цепь, дернув ее с небывалой силой, она втащила руку Асперо по локоть под палаш. Мысли резко смешались и вихрем понеслись в разные стороны.
«Я не успею, тут невозможно успеть, она слишком сильно запустила мою руку! Я лишусь всей руки!

Даже если смогу предугадать момент, я не видела его в действии, и рывок должен быть чудовищный…
Мне нужна броня.
Воин рассказывал, это похоже на броню… Невидимую, неосязаемую, но бесконечно мою. »
Он так мог, Асперо это видела и не раз, более того, ощущала, как и без того суровый и сильный, он вдруг становился во много раз опаснее.
Она попыталась представить, в то же время утягивая цепь достаточно, чтобы не сорваться, но Графиня, озверев окончательно, подхватила свободной от цепи рукой какую-то кочергу и вписала Джарвис по морде лица. Та не оценила, жалея, что и облик в этих цепях — скорее ловушка, чем подмога, да и сил на него из-за треклятого браслета просто нет.
«Ну же.»
«Ты бы смог.»
Мир на какое-то мгновение стал тихим-тихим, замер, почти не дыша. Не смотря на лязг звеньев, не смотря на крушащую кости боль, не смотря на то, как явственно ощутился скрип в самом позвоночнике от кошмарного усилия, не человеческого и даже не зверолюдского. Еще чуть-чуть, и сухожилия лопнули бы, а за ними потянулась бы и мышечная ткань, сминая сосуды в кашу. Где-то позади Графини вдруг почудился образ смутно знакомый, но вроде как вовсе нет: светловолосый, седой по сути человек в круглых очках. Стрелок. Это она знала инстинктивно. И за этот странный образ Ас ухватилась, как за невиданную искру в небе за полсекунды до раската грома, рвущего сизо-черную громаду грозового неба на части.
«Ты бы точно смог!»
Песец рванулась назад и вверх. Графиня не осталась в долгу, с ревом дернула на себя, снова втягивая ее вдосталь и пнула рычаг ногой. Пружина палаша освободилась и тот рухнул вниз, миг замер, но вдруг он своей давящей внезапной тупизной скользнул по кандалу, а не по руке, разбив его и браслет вдребезги.
Из носа хлынула кровь, удивительно, что Полдень своими усилиями не разбила его шичибукаю раньше. От того, что произошло, женщина отпрянула в сторону, с кочергой в руках силясь понять, как так вышло: красноволосой должно было отрубить руку в районе локтя, но теперь ее держала только цепь на левой руке.
Правая же, целехонька, стремительно покрылась чешуей и вторую цепь Джарвис сорвала играючи, как плетеную нитку. Длинные когти смяли металл, они же сорвали крепеж с ребер, расфигаченной фольге, которую пытался оторвать ровнее.
Но больше она медлить не могла. Асперо рванулась вперед, сбивая Графиню с ног и впечатывая в пол, ее рука, покрытая зеленоватой броней, сомкнула когти на лице женщины и та, как бы не сопротивлялась, через мгновение ощутила, каково это — несколько раз встретиться затылком с холодным настилом. С каждым ударом ее все больше охватывал животный страх, женщина хваталась за руки зверолюдки и пыталась ее с себя содрать, но это ощущалось делом столь же простым, сколь попытки сдвинуть одним пальцем какой-нибудь замшелый Эверест. Джарвис не орала, она приблизилась так тесно, что рыпающаяся Графиня ощутила на своем лице горячее дыхание, неестественно горячее, заставляющее вспомнить боль от всех полученных ожогов разом.
- Вспомни Гийома! Вспомни Алань! И, образина меченая, НИКОГДА! НЕ! ЗАБЫВАЙ!
Удар. Удар. Удар. В этот момент Асперо не дала себе окунуться в гнев слишком глубоко, чтобы забыть о своих подопечных, но в то же время она ощутила такую ярость, что ее алая грива, обросшая рогами, вздымалась вверх, подобная пламени. Невидимая броня… Стоило сконцентрироваться, заглянуть наружу из самой глубины, и она наконец смогла ощутить, каково это, каков этот незримый удар. Пока такой слабый… Но достаточный, чтобы переломит ход этой короткой истории.
Стреловидный хвост метался из стороны в сторону, но врачевательница сохранила контроль, а потому он не ударял ни по чему, дабы грохот не привел сюда тьму беспокоящихся о «матушке» чад. Они все сделали бы сложнее. И от них защищаться с концентрацией в руках сталось бы попросту невозможно.
= Остановись, умоляю! Отпусти меня! Ради них!
Рука еще раз впечатала окровавленную порядком голову Полдень в пол, но остановилась, тут же сменившись второй, обхватившей ее шею.