[Ист Блю] Шеллтаун

Рванув вверх от порта, он нырнул в лабиринт Нижнего Города. Знакомые узкие улочки, грязь, вонь, изможденные лица – все это было не тюрьмой, а "огромным игровым полем!" Его единственный глаз сканировал окружение с азартом игрока, высматривая блеск монет, оценивая бдительность стражей, намечая тенистые уголки для будущих вылазок. Толстый кошелек грузчика – "Ха, мишень!"; серебряная цепочка на шее девки у таверны – "Блестит, красота!"; изысканная шкатулка за решеткой менялы – "Ох, прелесть, что внутри?"; даже аппетитный каравай булочника манил спортивным интересом: "Украсть – чисто для души! Все вокруг было ИНТЕРЕСНО!" Каждый закоулок – загадка, каждая рожа – потенциальный партнер или препятствие в веселой игре. Серость и жестокость города воспринимались им как увлекательный, хоть и опасный аттракцион. "Скучно? Да ни капли!" – мысленно рассмеялся он, ловко лавируя мимо пьяной потасовки. И всё же ничего из этого не стоило его новой коллекции. Он больше не жалкий поберушка, а великий коллекционер.
Миновав первые ворота в Срединный Город, он отметил: улицы шире, дома крепче, лавок больше – и Дозорных тоже, их взгляды острее. "Ого, охрана круче! Значит, и поживиться есть чем!" – решил он без тени сомнения. Он не блуждал – он разведывал территорию, запоминая проходы, расписание патрулей, высматривая слабые места. Пустой вещмешок за спиной не тяготил – он знал, к вечеру в нем будет что-то ЭТАКОЕ!
Любопытство, как невидимая нить, тянуло его дальше. "А что там, за той высокой стеной?" – с детским азартом подумал Нозик. Он юркнул в узкий переулок, взлетел по крутой лестнице, проскользнул мимо Дозорных, греющихся у жаровни у внешних ворот и вырвался на простор.
Тишина обняла его, контрастная после портового гула, но не пугающая – приятная. Пахло хвоей и дымком из труб убогих хижин на отшибе. Шум порта отдалился, превратившись в глухой гул. "Красота-то какая!" – с удовольствием выдохнул Нозик, разминая плечи. Он зашагал по утоптанной тропинке вдоль высокой городской стены, насвистывая что-то бодрое, любуясь заснеженными холмами и темной стеной леса вдали. И вот тогда его зоркий глаз, скользя по опушке, зацепился за нечто

На небольшом пригорке, почти у самого леса, стояло строение. Неприметное, полузабытое. Одноэтажное, из темного, почти черного дерева, почерневшего от времени и непогоды, оно пряталось в тени высоких елей. Покатая черепичная крыша напоминала спину спящего дракона – многие черепицы сломаны или сдвинуты, обнажая стропила. Легкий восточный изгиб краев крыши – единственный намек на экзотику – манил своей необычностью. Заброшенность кричала из каждой щели: стены, облепленные лишайником и мхом, зияли пустыми проемами окон, где когда-то, наверное, была бумага или ткань. Тяжелые деревянные двери висели криво – одна вовсе сорвана с петель и едва держалась, словно само здание лениво зевало. Покосившееся крыльцо со сгнившими ступенями казалось вызовом его ловкости. Вокруг когда-то расчищенная площадка, земля на ней утоптана до каменной твердости даже под снегом, теперь зарастала бурьяном и молодой порослью. Угадывались контуры заросшего пруда с обломанными краями и каменная чаша для омовений (цукубаи), наполовину вмерзшая в землю, с глубокой трещиной по краю. Над сорванной дверью едва держалась деревянная табличка – углубления иероглифов были стерты временем и грязью до нечитаемости. У крыльца валялся обломок толстого деревянного шеста – может, часть тренажера? Ветер гулял внутри, вынося наружу запах старой пыли, сырой гнили и чего-то сухого, древнего, как вековые деревья и холодный камень.

Это не было богатством, но по своему привлекало. Чужая, брошенная и невероятно интригующая. Для Нозика, уставшего от предсказуемой грязи и блеска порта, эти тихие развалины у леса сияли ярче чем любое место или предмет за весь день. В его пустом вещмешке за спиной словно что-то екнуло от нетерпения. Зияющая темнота внутри манила не пустотой, а обещанием тайны. Что там? Сундук с самурайским золотом? Проклятый меч? Карта сокровищ? Или просто чертовски классное место, чтобы спрятать добычу от Дозорных?
—Ну что ж, дружище– весело пробормотал Нозик, потирая руки не только от холода, но и от щекочущего нервы предвкушения, его единственный глаз горел азартом первооткрывателя. – Поглядим, какие секретики ты припрятал. Легко перепрыгнув через повалившийся частокол, он бесшумной, пружинистой походкой опытного воришки направился к зияющему, темному входу заброшенного додзё. Самая интересная игра дня только начиналась.

Холодный ветер подтолкнул Нозика через зияющий дверной проем. Внутри повисла густая, давящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в пустых окнах и мерным падением капель воды, падающей с дырявой крыши куда-то в темноте. Воздух был спертым, пропитанным запахом старой пыли, сырости и чего-то затхлого, как в давно запертом погребе.
Додзё не было ограбленным. Оно было заброшенным. Бесповоротно и давно. Главный зал открылся перед Нозиком – обширное пространство под высокой крышей, погруженное в серый, пыльный полумрак. Широкие, когда-то гладкие доски пола теперь были покрыты толстым ковром пыли, сквозь который пробивались сухие листья и птичий помет. Ноги Нозика оставляли четкие следы. Кое-где доски проваливались, открывая черные провалы вниз. В самом центре зала дерево под пылью казалось темнее, почти черным, будто впитавшим годы пота и усилий.
Стены из темного дерева были голы. Лишь кое-где висели обрывки старых свитков с поблекшими, нечитаемыми знаками; один лежал на полу, полузасыпанный мусором. На стенах торчали гвозди – призраки исчезнувшего оружия или украшений. Высоко под потолком клубились огромные паутины, как серые вуали. Сквозь дыры в крыше виднелось хмурое небо.

Нозик шагнул внутрь, его единственный глаз жадно сканировал пространство. Он двигался бесшумно, как тень, обходя провалы в полу. В дальнем углу валялась груда сломанных деревянных шестов – остатки каких-то тренировочных снарядов. Один длинный шест торчал из кучи, словно копье. У стены стоял низкий, массивный столик, заваленный грязью. На нем лежала опрокинутая глиняная чашка и проржавевший до дыр подсвечник. Ни сундуков. Ни блеска металла. Ни намека на что-либо ценное. Только пустота, разруха и тяжелая тишина.
—"Ну и дыра", – без разочарования подумал Нозик, скорее с азартом исследователя. Он пнул ногой ближайший сломанный шест. Тот глухо стукнул. Подошел к столу, смахнул толстый слой пыли с его поверхности, подняв серое облако. Заглянул в опрокинутую чашку – пусто. Подергал ржавый подсвечник – бесполезный хлам. Казалось, здесь не осталось ничего, кроме воспоминаний, вшитых в стены и пол.
Он остановился посреди темного пятна на полу, где когда-то бились сотни ног. Повернулся, медленно оглядывая высокие стены, балки под потолком, мрачные углы. Ветер снова завыл громче, закручивая пыль у его ног. Капли воды звонко щелкали о пол где-то справа. Нозик глубоко вдохнул затхлый воздух. И вдруг – его спину пробрал резкий, необъяснимый холод. Но от ветра из окна. Что-то иное. Словно чей-то невидимый, ледяной взгляд уперся ему прямо в затылок. Мурашки побежали по коже. Он инстинктивно напрягся, почувствовав внезапную, животную настороженность, как в темном переулке, когда знаешь – ты не один. Он резко обернулся, его глаз впился в полумрак дальнего угла зала, самого темного, куда почти не проникал свет.

Только густые тени и груда сломанных шестов.
—"Ветер, что ли?" – мелькнуло у него, но инстинкт ворона, чуявшего неладное, все еще звенел в крови. Он сделал шаг назад, наступая на край лежащего на полу свитка. Хрустнуло.
Нозик посмотрел вниз. Не просто обрывок бумаги. Под слоем пыли и грязи, прилипшей к его сапогу, проглянул неожиданный блеск и плотная, явно дорогая фактура. Он наклонился, забыв на миг о ледяном взгляде, и осторожно стряхнул грязь с того, что лежало под ногами. Не один свиток. Несколько. Свернутые в тугие рулоны, перевязанные… он присмотрелся… шелковыми шнурами глубокого, угасшего синего цвета, как море в сумерках.
Его сердце екнуло. Коллекционерская жилка, та самая, что заставляла его рисковать ради блестящей безделушки, вспыхнула ярче костра. Он упал на колени, смахнув пыль с ближайшего свитка широким, небрежным движением, но пальцы, коснувшись материала, вдруг стали удивительно осторожными.
Это был не пергамент и не грубая бумага. Это был шелк. Тонкий, прохладный, невероятно гладкий под пальцами, несмотря на вековую пыль. Или, может быть, какая-то особая, невиданно дорогая бумага, похожая на шелк? Шнуры, перевязывающие свиток, были настоящим шелком, их узлы – сложные, изящные. Нозик аккуратно поддел ногтем. Узел не поддался, зато под пальцем проступили иероглифы. Они покрывали всю поверхность свитка – тонкие, изящные, черные, как смоль, и еще какие-то… красные знаки, бледные, но отчетливые. А там, где шелк развернулся чуть шире под его прикосновением, мелькнули линии – схемы человеческих тел в странных позах, пересеченные стрелками и непонятными символами.
Он не мог прочесть ни слова. Это была тарабарщина. Но уникальность вещи била в нос сильнее запаха пыли. Древность ощущалась каждой клеткой – в прохладе шелка, в чуть выцветших, но все еще четких чернилах, в самой хрупкости материала, который, казалось, рассыплется от неловкого движения. Эти свитки не были украдены вчера. Они пролежали здесь десятилетия, а то и века.

Его единственный глаз загорелся. Не просто интересом исследователя. Алчностью. Чистой, неистовой, как в тот миг, когда он увидел золотой зуб на "Скате". Его грубые, покрытые мелкими шрамами пальцы (пальцы карманника и взломщика) скользили по поверхности шелка с непривычной, почти болезненной бережностью. Он ощупывал тугие рулоны, перебирал шелковые шнуры, завороженно глядя на непонятные знаки и схемы. В голове стучало одно слово, громче криков на корабле, громче завывания ветра:
—СОКРОВИЩЕ!
Он даже не думал о цене, которую могут дать коллекционеры за такие древности. Это было неважно. Эти свитки были самоценны. Красивые. Таинственные. Старые. Идеальный предмет для его растущей коллекции. Лучше золотого зуба. Лучше любой безделушки из лавки менялы.
Нозик замер на коленях посреди пыльного хаоса заброшенного додзё. Весь его мир сузился до шелковистой прохлады под пальцами и загадочных знаков, пляшущих в полумраке. Он был уродлив, одет в лохмотья, пах морем и потом, но в его руках лежала хрупкая красота веков. Он оглянулся по сторонам, как вор, проверяющий, не видел ли кто, хотя вокруг царила мертвая тишина. Потом его лицо расплылось в широкой, беззубой ухмылке. Он осторожно собрал все свитки – их было три – и, держа их как новорожденных котят, сунул в свой вещмешок, поверх пустого кошелька и веревки. Мешок перестал быть пустым. В нем теперь лежало будущее.

Квест: [Немного крепкого вина для обеззараживания]

День клонился к закату и постепенно солнечные лучи, один из немногих источников освещения в хижине, облеченные в сумрак, стали тускнеть один за другим, уступая полумраку комнаты. Гест не переживал на этот счет. Не выпуская скальпель из рук, он отошел от стола с пледом и зажег несколько свечей, висящих под потолком, проведя спичкой по коробку на столе.

"Так будет лучше видно" - сказал он себе в привычной манере, лишенный даже намека на волнение. Люди, наблюдающие за этим смотрели на Геста всегда хмуро. Им не были ясны его мотивы, но он не давал им причин для того, чтобы прогнать его или напасть.

= Может, уже начнешь? - спросил один из таких людей, которые обычно приходят, берут, что им нужно и покидают юношу до следующей нужды. - Уже почти ночь, а ты даже не приступил к лечению!

"Потому что ты пришел час назад, когда у меня были другие пациенты," - хотел было ему ответить он, но даже на доску не взглянул, чтобы уделить этому голодранцу свое внимание. Рука в белой перчатке осторожно подняла рукав больного человека. Его лихорадило. Тело покрылось испариной, а тяжелое дыхание наполняло хижину звуками умирающего пса. В глазах людей у власти эти люди ими и являются. Дворнягами, которыми некуда податься и незачем жить. Взгляд желтых глаз нашел источник достаточно быстро - воспалившаяся рана, налившаяся гнилью. Вероятно, кто-то ранил его грязным инструментом. Хотя, какие еще правила санитарии в самом бедном из районов города?

"Так, а где у меня..." - Гест помотал головой в стороны, пытаясь найти глазами бутылку с вином. Ах, вот же она! Лежит на пол у ножки стола. Взяв марлю, он промочил ее в вине и протер область вокруг раны, прежде чем начать операцию. Начало было положено одним аккуратным разрезом.

***

Тряпичный кошелек с монетами с звоном упал на рабочий стол, забросанный бумагами, а человек, стоящий до этого, уже уходил к "дверям", держа своего брата под руку. Ни благодарности, ни радости. Простое лечение и ряд рекомендаций, записанных на листочке водостойкими чернилами и эти люди уходят так же, как и пришли до этого. Гест издал усталый вздох, падая на стул. Посудину с грязными инструментами и гнилью, смешанную с кровью он отложил на тот же стол. Солнечный свет окончательно покинул этот остров, оставляя лишь напоминание о существовании Солнца через отсветы Луны в небе, поэтому единственным источником света в комнате остались свечи. Да и те скоро растают. Взглянув на часы, стоящие на столе Гест решил, что вряд ли стоит ждать поступление новых клиентов, поэтому снял с лица маску и неторопливо заполнил чистый мерный стакан вином и пригубил, ощущая кислость на языке и тепло, разливающееся по телу.

"Немного крепкого вина для обеззараживания," - послышался голос отца в его голове, напоминая о тех временах, когда он обучался мастерству врачевания. Давно это было, а как давно Гест едва-ли способен ответить даже в самом собранном своем состоянии. Следить за временем в глобальном смысле он так и не научился. Сколько он уже здесь? Год? Два месяца? Неделю? Два года? Время в глобальном смысле для него всегда было, как река, которая все несет тебя и несет, не давая даже намека, что в какой-то момент тебя ждет берег для отдыха. Неостановимое "сейчас", которое никогда не заканчивается и "завтра", маячащее на горизонте, которое никогда не наступает. Покончив с содержимым стакана, Гест медленно встал с стула и взмахом вылил содержимое посудины куда-то на улицу, прежде чем бросить ее и инструменты, находящиеся в ней в таз с раствором. Взвесив в руке кошелек с стола, он привязал его к поясу и бросил взгляд на таз с раствором и прочим содержимым. С мыслью, что займется этим когда-нибудь потом, Гест вышел на улицу и взял в руку дощечку, которая висела у входа.

"Думаю, достаточно оставить небольшое послание. Вряд ли кто-нибудь умрет за мою прогулку по городу," - подумал врач и кончиком пальца, покрытого мелом написал "Врача нет дома" и направился в пешее путешествие по кругам этого замечательного острова. Прошло довольно много времени с тех пор, как он путешествовал на кораблях. Кто-то бы даже сказал, что преступно много времени, за которое одни дряхлеют на глазах, а другие превращаются в жирных боровов, не способных сдвинуть свою тушу с места дальше уборной от кровати и кухни. Но Гест не заржавел, нет. Просто никак не мог получить причину убраться отсюда. Да и причин остаться тут было довольно мало... Разве что, наличие работы и относительно дешевые вина в соотношении цена-качество в местных магазинах подкупали его. Да, платили жители внешних кругов немного, но по крайней мере, приходили стабильно с побоями и другими следами от драк. Зачастую пьяных драк. Добродетель в грехе, как она есть. Их ранят - они приходят. Они приходят - и платят деньги. Чтобы в конечном счете он купил себе несколько бутылок крепкого вина для обеззараживания. Две для работы, одну для приема внутрь в качестве обеззараживания души. Прогулка закончилась у ближайшего достойного бара, в который Гест нередко захаживал. Впервые он попал сюда случайно, потому что люди звали врача, а он проходил мимо. Но, как оказалось, у хозяина заведения были хорошие связи с поставщиками вин и это подкупало Геста заходить сюда каждый раз, когда хочется отдохнуть от своей хижины. А учитывая поток клиентов, такое желание у него возникало все чаще и чаще.

"Как бы не стать клиентом врачей, лечащих алкоголизм" - усмехнулся про себя человек в маске, проходя сквозь скрипучие ставни заведения.

= О, Гест! - хозяин заведения, стоящий за стойкой сразу заприметил его. Его одеяние из белых кусков материи и в целом внешний вид выделялся на фоне обычных одеяний местных жителей, поэтому узнать его было не трудно. Но этот человек каждый раз оказывал ему слишком радушный прием. - Тебе, как всегда, да? =

Пальцы, одетые в белое пробежались по дощечке, поднимая ее от бедра к груди и юноша начеркал на ее темной металлической поверхности мелом "Пожалуй, в этот раз попробую что-нибудь новенькое. Что посоветуешь?" и продемонстрировал надпись Гектору, так звали этого веселого мужичка.

= Посоветовать... Думаю, я смогу тебя приятно удивить. Ужин, надо полагать, тоже на мой выбор? - облокотившись о стойку усмехнулся мужчина, на что Гест кивнул и присел на высокий табурет у стойки, стирая рукавом надпись с таблички. Гектор ушел на кухню, давая некоторые инструкции и, пока он это делал, Гест молча наблюдал за происходящим в помещении трактира.

Ледяное чувство между лопаток не ушло. Оно сгустилось, стало осязаемым, как прикосновение могильного камня. Нозик, только что ликующий от находки, замер на коленях, вещмешок с драгоценной ношей прижатый к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Он медленно, очень медленно поднял голову.
Там, в самом темном углу, там, где секунду назад была лишь груда обломков и непроглядная тень, теперь стоял человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Он не вышел из тени. Он словно был тенью, принявшей форму человека. Невозможно было сказать, как долго он стоял там, недвижимый. Часы? Дни? Годы? Казалось, пыль веков осела на его плечи, впиталась в лохмотья когда-то, возможно, белого тренировочного кимоно, теперь превратившегося в грязно-серые, висящие тряпки. Его лицо… Нозик с трудом различал черты в полумраке. Сухое, как пергамент, впалые щеки, глубокие морщины, будто вырезанные ножом. Но глаза... глаза неизвестного были открыты. И в них не было ни ярости, ни даже интереса. Только ледяное, безжизненное презрение. Оно било, как словно настоящий удар. Это был взгляд на насекомое. На грязь под сапогом. На нечто уродливое и не имеющее права дышать тем же воздухом. В этом взгляде не было ненависти – только глубокая, всепоглощающая апатия, смешанная с отвращением к самому факту существования Нозика и его уродству – не столько физическому, сколько духовному, насилию, которое он принес в это место.
Воздух стал ледяным. Тишина давила на барабанные перепонки. Даже ветер за окнами словно замер.

— Положи.— голос был тише шелеста сухих листьев, хриплым шепотом, словно доносящимся из глубины колодца или могилы. Он не звучал, он *царапал" тишину. Каждое слово падало, как камень на плечи самомнение мутанта.
— Здесь нет ничего для таких, как ты. —Взгляд неизвестного скользнул по вещмешку в руках Нозика с тем же безжизненным отвращением.
—Но похоже, ты выбрал смерть.
Инстинкт вора, инстинкт крысы, загнанной в угол, сработал мгновенно.
—Бежать!—Нозик рванулся к выходу, прижимая мешок. Он не думал, действовали только мышцы, налитые адреналином страха.
Он не видел движения. Оно было слишком быстрым, слишком плавным, слитым с полумраком. Тень сместилась. Что-то маленькое, темное, размером с кулак, мелькнуло в воздухе с тихим свистом. Не камень – слишком гладкий звук удара. Возможно, отколовшийся кусок старой черепицы или обломок кирпича.
Тук! Точный, сокрушительный удар пришелся Нозику прямо по костяшкам пальцев, сжимавших вещмешок. Боль, острая и оглушающая, пронзила руку. Пальцы разжались рефлекторно. Вещмешок упал на пыльный пол. Один из свитков, не до конца заправленный, выскользнул из-под завязки и покатился по темным доскам, разворачиваясь, как змея, открывая блеск шелка и таинственные знаки.
Нозик вскрикнул от боли и ужаса, схватившись за руку. Он отпрянул, споткнулся о провал в полу и едва удержался на ногах. Его единственный глаз, полный животного страха и растерянности, метнулся к Кенши.
Старик уже стоял на прежнем месте, в своем углу. Ни дыхания, ни дрожи. Как будто он и не двигался вовсе. Как будто свиток выбило привидение. Только его глаза, эти два куска льда, все так же были устремлены на Нозика. Безжизненные. Презирающие.
"Они не твои." Шепот был еще тише, почти неразличимым, но каждое слово врезалось в сознание Нозика холодной иглой. Кенши медленно, с бесконечной усталостью, повернул голову, глядя на упавший свиток. "Они ничьи." В его голосе не было печали. Только констатация факта. Окончательный приговор. Пыли. Смерти. И себе самому. "Как и я."
Леденящий холод сковывал не только тело Нозика, но и душу. Страх перед необъяснимым, перед этой живой тенью с ледяным взглядом, смешивался с шоком от потери. Он стоял, сжимая больную руку, глядя на драгоценный свиток, лежащий в пыли у ног призрака, и на пустой вещмешок. Воздух додзё казался густым, как смола, пропитанным вековым отчаянием и последней, угасающей искрой воли этого странного существа защитить то, что уже давно превратилось в прах.